Мужчина в машине отъехал от обочины, газанул на блестящей от дождя улице, потом притормозил у поворота – стоп-сигналы оставили на мостовой красный след – и исчез.
О’Брайен подошел к передней двери зала на Шестой улице. У обочины стояли «Кадиллак Эскалада», белый пикап «Шеви» и желтый «Феррари». Черные буквы надписи на дынного цвета двери, имитирующие японские иероглифы, были составлены из маленьких самурайских мечей. Надпись гласила:
БОКС – КИКБОКСИНГ – КАРАТЕ
ЗАНЯТИЯ С ГРУШАМИ – ЛИЧНЫЕ ТРЕНЕРЫ
ЛУЧШИЕ В МИРЕ УПРАЖНЕНИЯ
ДЛЯ ТЕЛА И ДУХА
Вход в логово драконов, подумал О’Брайен, открывая дверь в громкую музыку и запах тренировочного пота. Вестибюль напоминал зал славы. На обеих стенах висели фотографии боксеров и знаменитостей мира бокса. Кид Гэвилан. Шугар Рамос. Кид Чоклит. Сталлоне. Али. Мики Рурк. Форман. Шугар Рэй. Анджело Данди. Среди них была и старая черно-белая фотография, на которой Эрнест Хемингуэй стоял на ринге против мужчины помельче. Под фотографией значилось: «Пончо и Папа».
О’Брайен слышал звуки глухих ударов по боксерским мешкам, трескотню груш, звон металла о металл, жужжание машин и рок-н-ролл из динамиков. Поворачивая за угол, ко входу в зал, О’Брайен думал: увидит он Карлоса Салазара поднимающим тяжести, бьющим по мешку или готовым снести ему, О’Брайену, голову.
О’Брайен вошел в зал. За стойкой администратора было пусто. В дальнем конце зала висел большой американский флаг. С десяток мужчин занимались на тренажерах, поднимали штанги или крутили педали велотренажеров, еще человек пять работали с тяжелыми мешками. С беспроводными наушниками на головах, они молотили по мешкам в ритме слышной только им музыки.
В зале было два отдельных ринга. Тренеры на рингах одобряли удары, били сами или издевались над боксерами. В руках они держали доски, а боксеры лупили по ним кулаками в легких перчатках.
О’Брайен встал рядом со свободным мешком. С этого места он старался разглядеть как можно больше лиц. В основном – мужчины. В основном – белые. На обнаженных торсах много татуировок. Тестостерона в воздухе не меньше, чем запаха пота.
Латиноамериканка лет двадцати пяти с прекрасной фигурой, в узких черных шортах и розовых боксерских перчатках, спарринговала с тренером.
О’Брайен прошел через зал, стараясь не казаться человеком, который кого-то ищет. Футах в десяти справа от него мужчина приступил к упражнению на массу бицепса с тридцатифунтовым весом. На плече у него виднелся вытатуированный ирландский трилистник – сходящиеся листочки клевера образовывали «666». В левом ухе у мужчины была сережка из черного оникса в форме глаза.
О’Брайен взглянул мужчине в лицо. Румяный. Американский ирландец. Ширококостный. Плечи как у буйвола.
– Эй, приятель, я тебе кого-то напоминаю? – спросил мужчина с простонародным ирландским акцентом.
– Нет, просто иду мимо, – сказал О’Брайен.
Мужчина промолчал, но подозрительно посматривал на О’Брайена. Потом поднял вес, и сухожилия на шее натянулись, как струны рояля.
О’Брайен направился к центральному рингу. Тренер как раз закончил раунд спарринга с мужчиной, который явно служил в армии. Бритоголовый. На правом предплечье татуировка – американский флаг, а под ним эмблема спецназа. На левой руке – маленькая карта Ирака и даты «2006–2007». Мужчина снял перчатки, вытер лицо и спрыгнул с ринга на противоположной от О’Брайена стороне.
Тренер подошел к О’Брайену:
– Могу чем-то помочь?
Мужчина в пропотевшей майке, лицо квадратное, угловатое. Один глаз немного косит, между левой ноздрей и губой белый шрам. Стальные бицепсы и предплечья. Тренер развязывал зубами шнурок на левой перчатке.
– Мне нравится ваш зал. А сколько стоят тренировки с личным тренером?
– По-разному. Лучше всего работать вместе с тренером с тяжелым мешком. Отлично подходит для сердца и торса. Станете выносливее и нарастите мышцы ног.
– А как насчет тренировок на ринге?
– Супер. Закаляет душу и тело. Зачем сидеть на велотренажере и пялиться на какого-нибудь клоуна в телевизоре, если можно выйти на ринг, один на один?
– Кажется, вы предлагаете обучение боевым искусствам?
– Точно так. У нас лучшие тренеры в Майами.
– Карлос Салазар – один из них?
Тренер чуть повернул голову, стрельнув в О’Брайена левым глазом, и напрягся, как ящерица, готовая атаковать жука.
– Никогда не слышал о таком парне.
– Если он не обучает боевым искусствам, может, он просто заходит сюда как посетитель. Крупный парень, вроде вас. Короткая бородка…
– Нет, такого чувака не припомню. Меня ждет другой клиент.
– Этого чувака несложно узнать. Он выглядит как трус, потому что бьет женщин и священников. Если увидите Салазара, передайте ему наилучшие пожелания от Шона О’Брайена.
Тыльной стороной кисти с разбитыми костяшками тренер стер с подбородка каплю пота. Он обошел О’Брайена, задев его левым плечом и оставив темное пятно пота на рубашке.
О’Брайен отошел в дальний угол зала и позвонил Рону Гамильтону.
– Я в зале на Шестой. Говорил с одним из тренеров. Он знает Салазара. Не признался, но определенно знает.
– Я у «Стикса». Сделал кружок, смотрел машину Салазара на парковке. Ее здесь нет.
– На чем он ездит?
– Мы проверили базу. В мире контрабанды и выборочного истребления неплохие зарплаты. На имя Карлоса Салазара зарегистрирован «Феррари» 2009 года.
– Он здесь. Срочно приезжай сюда.
Прерывая звонок, О’Брайен увидел отражение в темном экране телефона. Слабое движение. Кто-то сзади. И уже не успеть уклониться.
Время замерло в яркой вспышке белого света, а потом исчезло во тьме.
68
В лицо плеснули холодной водой. О’Брайен открыл глаза. Подташнивало. Болела голова. Он лежал во весь рост на жестком полотне. О’Брайен потянулся за спину, за «глоком». Пистолет исчез. Кто-то его забрал. О’Брайен прищурился от ярких ламп, висящих над рингом. Он повернулся на бок, медленно сел и попытался встать. Ноги затекли, будто он спал, и сейчас кровь проталкивалась по икрам и стопам.
Где он? И сколько времени пробыл в отключке?
– Надеюсь, этот ринг тебе по душе!
О’Брайен обернулся. В круг света у ринга вступил Карлос Салазар. На нем были только боксерские шорты. Поджарое тело, крепкое и мускулистое. Мышцы волнами перекатывались под кожей. Мощная безволосая грудь. Посередине груди виднелось изображение Девы Марии, а ниже – два слова на испанском, «La Virgen».
Салазар залез на ринг, сцепил руки над головой и медленно повернулся кругом. На спине у него красовалась другая, красно-синяя, татуировка: мускулистая фигура крылатого демона, с копытами и змеиным хвостом. Надпись под рисунком гласила «el Satanas». Салазар шагнул к О’Брайену.
– Любишь искусство? Их сделал лучший мастер Боготы. А знаешь, что делает великое искусство еще лучше?
О’Брайен молчал.
– Я скажу тебе, – продолжал Салазар. – Великое искусство становится еще ценнее после смерти художника. Когда он больше не может творить, все оставшееся, скажем так, ограничено в количестве. Когда мастер закончил работать со мной, я повернулся к старику и дал ему пожевать один гриб. Он говорил, что наслаждается этим ощущением, этой иллюзией – картины на моем теле оживают. И когда он посмотрел на рисунки, я сказал ему: «Старик, у тебя в жизни есть выбор. Ты можешь выбрать добро, как Богородица, или зло, как Люцифер. Ты хороший художник. Правда, я злой человек. Я сделаю тебя великим мастером, оборвав твою жизнь, пока твой талант еще не истлел. Это навечно утвердит тебя в искусстве и удержит за мной местечко в аду».
О’Брайен помотал головой. Это, должно быть, просто сон, кошмар. Он услышал приглушенный звук. Потом несколько звуков сразу. Гул перешептываний. Шарканье ног. А на краю завесы света – обувь, брюки, мягкие, темные очертания сидящих людей. Зрителей, наблюдающих, что происходит на ринге. Наблюдающих за ним и Салазаром.
– И знаешь, что я сделал, мистер детектив О’Брайен? Я перерезал старику горло.
Салазар быстро провел указательным пальцем по своему горлу, от уха до уха, улыбнулся и продолжал:
– Этот старик, он посмотрел, как кровь красит его рубашку, потом коснулся ее пальцем и поставил красную точку мне на грудь – туда, где у Богородицы рот. Он добавил губам красного цвета. Потом улыбнулся и прошептал «шедевр»… и уснул, навсегда.
– Чего ты хочешь? – спросил О’Брайен, его голос звучал как из дренажной трубы.
– Чего я хочу? Разве это не то, чего ты хочешь? Ты хочешь меня, верно? Разве не так ты сказал Руссо, а потом пришел сюда и сказал то же самое Майклу? Ты хочешь меня. Ну, бывший коп, ты меня получил. А может, это я тебя получил… потому что сейчас у нас время ежемесячных боев. Мы проводим их только для приглашенных гостей. Это не бой на несколько раундов, это бой насмерть.
Он рассмеялся.
– Но, раз уж ты спросил, я скажу, чего я хочу. Я хочу сделать тебя моим шедевром. Возможно, холст у тебя под ногами станет моим произведением искусства. В единственном цвете, цвете твоей крови, пота, а под конец… твоих слез. Потому что в конце ты будешь стоять на коленях в луже крови и мочи и рыдать.
Салазар подошел к канатам.
– Потому что они – включите свет – они хотят видеть искусство в движении, физический и психологический процесс творчества.
Вокруг ринга сидело около тридцати человек. Все мужчины. Несколько японцев. Несколько латиноамериканцев. Бизнесмены. Другие выглядели так, будто присутствовали на торжественном мероприятии в своем загородном клубе. Они сидели, перешептывались и делали ставки.
Салазар натянул пару черных кожаных перчаток с обрезанными на среднем суставе пальцами.
– Посмотри туда, О’Брайен, – сказал он, указывая на камеру в потолке и еще две на штативах по обе стороны ринга. – Искусство будет снято на видео, а потом оформлено для продажи по всему миру, на DVD и закрытом сайте.
Салазар повернулся к мужчине, которого О’Брайен не видел, когда осматривал зал.