– Попроси своих ребят определить вышку, через которую шел его звонок.
– О’кей, Шон. Я проверила, у Манеру квалификация опытного стрелка.
– Не сомневаюсь. Ваша лаборатория прочитала письмо до того места, где текст исчезает. Спеллинг написал название города, улицу, и что его мать… А вот чего вы не прочитали, так это то, что его мать там похоронена.
– Похоронена? Так ты думаешь, Спеллинг зарыл нож в могиле матери?
– Нет, он зарыт перед статуей – крылатый ангел напротив могилы матери.
– Откуда ты это узнал?
– Я нашел письмо Спеллинга.
– Где?
– Перед тем, как его убили, отец Каллахан спрятал письмо в Библии – в Откровении Иоанна.
– Дай-ка угадаю: святой Иоанн, апостол, который записал продиктованное Богом Откровение.
– Он самый.
– Невероятно. А где ты сейчас?
– Направляюсь в Сент-Огэстин. Сейчас позвоню Такеру.
О’Брайен ехал сквозь дождь, дворники плохо справлялись с потоками воды. Он набрал номер Такера Хьюстона и сказал:
– Такер, я нашел письмо Спеллинга. Он называет агента ФБР Кристиана Манеру убийцей и пишет, что нож спрятан недалеко от могилы – могилы его матери.
– Где ты?
– Еду к Старому городскому кладбищу рядом с Сент-Огэстином. Спеллинг описал место, в котором закопал пластиковый контейнер с ножом. Если нам повезет, нож все еще в том пакете, которым Манеру пользовался для переноски крови Александрии.
– Одного этого письма может быть достаточно, чтобы остановить казнь. Я позвоню генеральному прокурору. У него есть номер мобильного телефона губернатора Оуэнса. Они все на связи. Стандартная процедура и при обычной казни, а это дело оказалось очень далеким от обыденности. Губернатор Оуэнс знает, что страна следит за происходящим. Шон, мы рассчитываем на тебя. Ты найдешь нож, и Чарли Уильямс выйдет на свободу.
К тому времени, когда О’Брайен подъехал к воротам Старого городского кладбища, ему казалось, что поездка заняла целую вечность. Он посмотрел на часы. 4:39. Он старался не думать о том, через что проходит Чарли Уильямс в свои последние два часа на земле, о его последней трапезе и последних словах.
Нет!
Сквозь ветви древних дубов и кованые ворота кладбища дул ветер. На столбе из ракушечника висела табличка. Кладбище было основано около 1598 года и названо объектом культурного наследия национального значения.
О’Брайен въехал в открытые ворота и повел машину по извилистой дороге мимо могил, которые были на две сотни лет старше Соединенных Штатов. Вдоль дороги росли дубы, на вид ничуть не моложе могил, с длинных ветвей свисали пряди испанского мха. Дубы казались стражами веков, охраняющими мертвых. При вспышках молний О’Брайен пытался разглядеть названия дорог поуже, которые бросались навстречу почти на каждом повороте. Он направил фонарь на изогнутую железную табличку. Надпись почти стерлась, как на старых надгробиях. О’Брайен прочел оставшиеся буквы: «ТРАНКВ Л-ТР Л».
Мобильник ожил. Лорин Майлз.
– Шон, мы определили координаты звонка Кристиана. Вышка сотовой связи к югу от Сент-Огэстина, неподалеку от кладбища. Шон, будь осторожен. Если Кристиан еще не там, то скоро будет.
93
О’Брайен молчал. Он выключил фары джипа.
– Шон, ты здесь? – спросила Лорин.
– Здесь.
– Я слышу только, как дождь барабанит по крыше твоей машины. Мы высылаем подкрепление.
– Вы не успеете вовремя! А местная полиция превратит все в цирк. Мне нужно только найти зарытый пакет. Манеру не знает, где Спеллинг ее спрятал. Я позвоню, когда найду.
Дождь перешел в град. Градины были размером с арахис, желтоватые камушки отскакивали от серых надгробий, колотились в брезентовый верх джипа. О’Брайен ехал медленно, узкую дорогу освещали только вспышки молний. В конце дороги, прежде чем она свернула влево и превратилась в тропинку, выложенную ракушечником, О’Брайен увидел статую ангела. Ему хватило увидеть силуэт статуи, чтобы понять – именно ее описывал Спеллинг. О’Брайен съехал с дороги и, миновав пять могил, спрятал машину за мавзолеем. Он выключил внутреннее освещение, взял «глок», достал небольшую лопатку и пошел к статуе.
О’Брайен встал под огромным дубом – с дороги его было не видно – и стал ждать очередной вспышки молний. Долго ждать не пришлось. Он посмотрел вдоль дороги – не идет ли по ней кто. Дорога была пуста. О’Брайен стал обходить дерево, и тут в его верхушку ударила молния. Рухнула наземь ветвь, ломая по пути мелкие сучья. О’Брайен нырнул вперед к какому-то надгробию. Зрение размылось. Казалось, что сердце замерло и только через мгновение вновь забилось. Волосы на руках и на шее встали дыбом. Еще секунду в глазах все плыло, а потом надпись на надгробии стала четкой:
Дотти Спеллинг
Любящая мать
1940–1996
На О’Брайена сыпались ветки и листья. Он прикрыл руками голову и медленно встал. Перебежал кладбищенскую дорогу и подошел к статуе. О’Брайен смотрел на статую крылатого ангела и думал о картине Босха «Святой Иоанн на Патмосе». Ангел с картины был похож на эту статую: правая рука приподнята, крылья расправлены, на лице спокойствие. В мерцающем свете молний О’Брайен разглядел небольшое озерцо футах в пятидесяти от статуи.
Перед статуей лежал кусок гранита размером с буханку хлеба. О’Брайен поднял камень и отложил его в сторону. Потом взглянул на часы. 5:29. Осталось меньше тридцати минут.
94
Двое сотрудников Управления исполнения наказаний вывели Чарли Уильямса из камеры смертников. Последовало неловкое молчание. Один из сотрудников, постарше, произнес:
– Сынок, надеюсь, ты примирился с Господом.
– А я надеюсь, вы знаете, что убиваете невиновного человека.
Его отвели в камеру смерти. Строго посреди белоснежной комнаты стояла каталка. Там же ждали еще двое охранников: руки сцеплены спереди, лица мрачные и осунувшиеся. В углу, рядом с черным телефоном, висящим на стене, стоял начальник тюрьмы. Белая занавеска на левой стене комнаты была задернута.
– Сынок, нам нужно тебя подготовить, – сказал охранник постарше. – Проходи и не нервничай. Ты должен лечь на стол.
Чарли посмотрел на занавеску, его губы задрожали, подбородок выпятился.
– Я не хочу, чтобы кто-то смотрел, как я умру. Это неправильно.
– Закон штата, – сказал начальник тюрьмы. – Управление тут ни при чем. Должны быть свидетели, на случай, если кто-то попытается заявить, что мы сделали что-то неправильно.
– Куда же еще неправильнее? Вы убиваете не того человека!
Начальник тюрьмы мотнул головой. Три охранника обступили Чарли Уильямса и повели его к каталке.
– Я не могу туда: будто лезу в кровать, чтобы меня убили, – сказал Чарли.
– Уложите его и пристегните, – распорядился начальник тюрьмы.
– Нееет! – закричал Чарли.
По его штанам растекалось мокрое пятно в форме листа.
– Не дайте им увидеть, как я обоссался! Пожалуйста! Господи, не пускайте их! Не открывайте занавеску! Я не убивал Алекс!
– Держись, сынок, – мягко сказал охранник.
Когда пристегнули ноги и приготовили первый препарат и иглы, открыли занавеску. Чарли Уильямс повернул голову и посмотрел на стеклянную перегородку. Он думал, что увидит головы сидящих по ту сторону людей, вроде косяка проплывающих под водой рыб. Но он видел только свое отражение. Он не узнавал своего перепуганного лица. И не мог сдержать слез.
95
О’Брайен начал копать, держа фонарик во рту. Мокрая земля легко поддавалась лопатке. Ветер шелестел листьями, хлопал кривыми ветвями дубов. Деревья скрипели и стонали в ночи.
Вдруг донесся звук удара металла о пластик.
О’Брайен принялся яростно копать руками, грязь летела во все стороны. Он стер землю с верха и боков и осторожно достал из ямы контейнер «Тапперуэр»[26].
О’Брайен присел у ног статуи и открыл крышку. Внутри лежал восьмидюймовый кухонный нож и пакет с красновато-коричневой пленкой засохшей крови.
Прогремел гром. В шею О’Брайена под левым ухом ткнулась холодная сталь.
– Вставай!
О’Брайен поднялся и в свете молнии увидел чистое зло. Лицо Кристиана Манеру. Его глаза буравили ночь, как зарница просвет в тучах. На нем был темный плащ с поднятым капюшоном, а пистолет целился точно в сердце О’Брайена.
– Манеру, они знают, что ты здесь. Самое умное, что ты сейчас можешь сделать, это сдаться, отговориться невменяемостью и провести остаток своей никчемной жизни в комнате с мягкими стенами на торазине[27].
– Умничаешь, О’Брайен? Ты ничто, ты перегоревший детектив из убойного отдела, жалкий человечишка, который одиннадцать лет назад не смог раскрыть смерть Александрии. И с тех пор ничего не изменилось. Я уничтожу улики, зарою тебя на кладбище, и на этом жизнь слабака кончится. Коп, который срезался на уважаемом федеральном агенте. Ты выбрал забавное место для смерти – рядом с ангелом.
Мысли О’Брайена метнулись к его сну – он касается картины Босха, краска влажная и липнет к кончикам пальцев.
– Зачем ты убил Александрию?
– Зачем? Ты не поймешь. Она была шедевром, воплощением всего, чем должна быть женщина, – богиней, совершенством во плоти.
– Тогда зачем ее убивать?
– Она боролась против меня! Она возражала. Александрия не понимала, что нам суждено быть вместе. И если ее не смог получить я… то и никто не должен.
– И поэтому ты накачивал ее героином?
– Разнюхал? Неважно. Люди называли ее супермоделью, но в душе она была художником. Александрия любила работать руками и сердцем… Героин помогал ей полностью проявить себя. А я был ее наставником.
– Героин – единственный способ контролировать женщину, до которой тебе было как до луны…
– Заткнись! Ты ничего не знаешь!
– Теперь я знаю, что Джонатан Руссо был законченным сутенером.
– О чем ты говоришь?
– Ты договорился с ним, верно? Пока ты расследовал торговлю коксом, ты до безумия влюбился в Александрию Коул. Ты нашел героин вместе с кокаином и решил заключить с Руссо маленькую сделку. Когда Тодд Джеффрис и его люди из УБН смотрели в другую сторону, ты стащил героин. Это сводило обвинения против Руссо практически к нулю, и он получил минимальный срок. А взамен ты захотел взять тело Александрии и владеть ее душой. Ты хотел награды, и Руссо с готовностью вручил ее тебе за непомерную цену – Александрия стала ценой вашей сделки. Ты придержал часть героина для Александрии и ухитрился продать остальное. Вот откуда ты взял наличные для Сэма Спеллинга, когда он тебя шанта