Зашвырнув на ленту тёмно-зелёный дамский саквояж, Тима ощутил порыв холодного ветра. В испуге огляделся. Люди пропали. Пустой и заброшенный аэропорт терял краски, выцветал. Словно издалека, возник рёв. Так могла рычать тварь, что с ненавистью и хрипом втягивает в себя воздух.
Тима узнал этот звук. Работала единственная уцелевшая турбина «боинга»; правая превратилась в ржавую рухлядь, как и сам самолёт. Из сопла с харканьем вылетали струи гноя и светло-коричневые ошмётки. Поднялся ветер. Серебристая башенка диспетчерского пункта, располагавшаяся в трёхстах метрах от взлётной полосы, опасно накренилась. Один из дальних ангаров потерял несколько обшивочных листов с крыши. Они яркими обёртками взмыли в небо.
Турбина всасывала мир.
Хватаясь за всё подряд, Тима упал, и его потащило вместе с просыпавшимся багажом в сторону завывавшего монстра. В недрах турбины зажглись звериные глаза. Зеленовато-жёлтые, они вглядывались в человека через лопасти работавшего вентилятора.
А потом турбина завизжала, будто сошедшая с ума циркулярная пила, и Тиму швырнуло на бритвы, что вращались с безумной скоростью.
Он разлепил глаза и обнаружил, что тихонько стонет в подушку, промокшую от слёз. Ничего не понимая, Тима сел на кровати и обхватил себя руками. Белый апрельский свет, проникавший через окно спальни, говорил, что сейчас день. Из ванной комнаты доносилось гудение фена, трансформировавшееся во сне в рёв турбины.
– Господи. – Тима невразумительно замычал, приветствуя пробуждение.
Натянув пижамные штаны, он вышел из спальни. Пока шагал в сторону ванной, проиграл в голове ночные события.
Майский скептически отнёсся к рассказу о вони и будто бы живой турбине. «Галлюцинация, вызванная нехваткой красного лука в организме», – так этот говнюк и заявил. Они вместе пересмотрели видеозапись последних двадцати минут, и у Тимы отлегло от сердца. На записи было видно, как он с воплями бросается прочь из ангара, потому что из турбины действительно потекло нечто.
Утром, когда ангар был снят с сигнализации, под турбиной обнаружилось пятно обычного вязкого масла, предназначенного для турбовинтовых двигателей. Ничего нового. Единственное, что отличало масло от нормального, – слабая мясная вонь. Перехватив вопрошающие взгляды Майского и инженера ангара, Тима выдавил глупую улыбку и решил, что с него хватит ночных выдумок.
Он вошёл в ванную и натолкнулся на одуванчик из тёмно-каштановых волос, рождённый струёй воздуха, бившей из фена. Тима наклонился и поцеловал дочь в щеку. Обратив внимание на её маленькие грудки, торчавшие под домашней майкой, в который раз подумал, что любой придурок, который сделает ей больно, заберёт свои яйца в маленькой коробочке для изюма.
– Как школа? – спросил Тима.
Арина повернулась к нему и подарила ответный поцелуй в щеку. Фен стих.
– Нормально. Вот планировали классом отправиться на кладбище и насобирать там конфет.
– Только леденцы не берите: от них зубы портятся. – Ритуал послеобеденных шуток был соблюдён, и Тима залез на напольные механические весы. Поднял глаза в потолок, ожидая вердикта металлического диска. Про надетые трусы и штаны не думал. Их вес и так известен: примерно четыреста семьдесят граммов. – Мама приходила на обед?
– Да, сказала, что ты похож на обслюнявленного ангелочка. С каких это пор ты так располнел, пап?
Скосив глаза вниз, Тима ахнул. Только вчера его вес составлял восемьдесят шесть килограммов, а сейчас подскочил до ста шести. По плечам растекалась непривычная свинцовая тяжесть, которую он не заметил по пробуждении. На них словно что-то сидело, вынуждая сердце биться чаще и тяжелее. Казалось, его шею объяла дымная и толстая змея.
– Плюс двадцать килограммов?! – воскликнул Тима.
– Они испорчены, – с уверенностью заявила Арина, имея в виду весы.
Она потеснила Тиму, и тот уступил место на любимом семейном аттракционе. С диском весов, когда на них ступила Арина, начало твориться что-то неладное. Он раскрутился и затрещал, точно его ничто не держало. Это всколыхнуло в душе Тимы недавнее сновидение.
Диск весов напоминал работавший вентилятор турбины, только и ждавшей, чтобы отведать свежей крови.
Внутренний мир Тимы затопил ужас, в центре которого находилась его четырнадцатилетняя дочь, такая милая и забавная в своих серых шортиках и маечке с жёлтыми полосками. Он стремительно обхватил Арину двумя руками и сдёрнул с весов.
Едва ноги девочки покинули платформу для взвешивания, как весы клацнули. Цветной корпус с треском лопнул, и наружу, до половины, выскочил белый диск с чёрными делениями. Сделав несколько оборотов, диск замер. Его края выглядели серыми от заточки. Тима будто наяву увидел, как эта бритвенно острая кромка разрезает голую ступню и рассекает вены.
– Что это было? – Арина, вытянув шею, с интересом смотрела на весы.
Тяжело дыша, Тима поставил дочь на коврик и на всякий случай закрыл её собой. Неожиданно понял, что его опыта тридцати четырёх лет недостаточно, чтобы самостоятельно разобраться с этим. Он по-новому взглянул на Арину. Образ примерной девочки вот уже третий год пятнала траурная полоска увлечения хоррорами, будь то литература или фильмы ужасов.
А ему сейчас позарез требовалась хоть какая-то расшифровка происходящего.
– А если я скажу, что ночью коснулся предмета, про который услышал жуткую историю? – Тима стушевался, сообразив, что задал вопрос чересчур уж обречённым голосом.
Какое-то время Арина внимательно смотрела на него, словно пытаясь понять, говорит он правду или шутит, а потом звонко рассмеялась.
– Тогда я скажу, что предмет одержим призраком, а ты – его следующая жертва. – Она баском хохотнула и выскользнула из ванной. – Всё, я пошла. Только не умирай до следующих выходных, договорились? Ты обещал мне и маме апрельский пикник. И убери фен, ладно, пап?
Тима рассмеялся ей вслед, пытаясь изобразить беззаботность, и понял, что гримасничает. Этим смехом он бы не обманул и полоумного. Потому что невозможно смеяться, когда тебе страшно за кого-то, кроме себя.
А он только что чертовски перепугался за дочь.
3 Близкое знакомство
Уже тогда, завершая обход цеха по покраске самолётов, Тима понял, что движется к черте, за которой его самообладание получит удар пушечного ядра, что на прощание чмокнул чистейший ужас. Оставалось пройти раздевалку покрасочного цеха, и под ноги ляжет тёмно-зелёное облицовочное покрытие коридора, ведущего к пятому ангару. Короткая дорожка прямиком к ночному инфаркту.
Они с Майским не обсуждали события вчерашней смены, словно избегая говорить о том, что может расколоть их дружбу. Но повод осмыслить прошлое появился сам собой.
Дверь пятого ангара была распахнута.
Что бы ни пряталось в тёмном помещении, предназначенном для ремонта и тестирования авиационных двигателей, оно, судя по всему, предлагало зайти.
– Герман, немедленно тащи свою задницу сюда, – прошипел Тима в выносной манипулятор рации. – Я и шага не сделаю один. Считай, меня парализовало, ты понял?
В динамике послышалось сосредоточенное сопение. Майский явно взвешивал слова, прежде чем сказать что-либо.
– Хорошо, Тима, успокойся. Ангар пуст, мне видно, помнишь? А сейчас я включу свет, и ты сам убедишься, что там никого нет, ладно?
– Не разговаривай со мной как с психом. Я жду тебя.
Майский не ответил. Секундой позже в ангаре вспыхнули газоразрядные потолочные лампы, заливая пространство искусственным, хирургическим светом. Тима не шевельнулся, хоть и видел, что внутри стало светло как днём.
И через мгновение день обернулся сумерками.
Часть промышленных ламп, заменённых ещё с утра на новые, с треском вспыхнула. Ангар погрузился в знакомый полумрак, в котором раздался звон, уведомляющий о том, что плафон одной из ламп разбился вдребезги, сорвавшись с высоты в пятнадцать метров.
Во рту Тимы появилось нечто чужеродное, и он не сразу сообразил, что это его язык, которым он пытался облизнуть губы. Получилось только с третьего раза.
– Тащи свою жопу сюда, Герман, – повторил Тима. – Будешь моим проводником в страну бесстрашия. Ну же, приятель. Забери меня отсюда.
На этот раз Майский решил не спорить. Путь от их комнаты охраны до внутренней двери пятого ангара, соединявшей помещение с остальным заводским комплексом, не занимал больше трёх минут, но Майский уложился за одну.
Запыхавшись, он протопал по коридору к Тиме. Встретился с ним взглядом и ощутил, как в животе потянуло сквозняком страха. Широко раскрытые глаза Тимы, чуть блестевшие от волнения, говорили об ужасе. Глубоком и обстоятельном.
– Почему эта штука вообще оказалась у нас? – спросил Тима.
Майский включил фонарик и наугад посветил в дверной проход.
– Ты о турбине?
– Да. Почему она у нас? Лицензия на ремонт движков «боингов» есть и у нижегородских.
– Она у нас, потому что Нижегородский авиационный завод не потянул её ремонт.
Оба замолчали, не решаясь сделать первый шаг в ангар.
Майский неожиданно разозлился на себя за неуверенность и шагнул внутрь. Закреплённая на стенде турбина показалась ему дремавшим стальным чудовищем, что уже пробудилось, но не спешит открывать глаза, чтобы не спугнуть жертв раньше времени.
Турбина вызывала иррациональный страх, забрасывала его в сердце липкими ладонями. Так и человек, видя впервые в жизни экзотическое насекомое, борется с отвращением и ужасом, что внушают все эти необъяснимые лапки и усики, с помощью которых мерзкое создание может забраться в голову и выесть мозг.
Схожие чувства одолевали и Тиму. Он видел, что Майский в растерянности замялся, но не ощутил должного злорадства.
– Почему? Почему нижегородские не справились с её ремонтом?
– Этого я не знаю, дружище. Знаю лишь, что тогда причин для самопроизвольного включения так и не нашли. Ни после второй смерти, ни после третьей. – Сказав это, Майский ощутил глухой ужас. – Эту штуковину просто отложили до лучших времён.