Упомянув еще на память колбней, маленьких рыб, которые долго следуют за кораблями в северных морях, и остроносых ряпушек, столь обычных в северной части Атлантического океана, перехожу к треске и преимущественно к виду лабордан, которых я видел в этих любимых ими водах на мели Новой Земли.
Можно сказать, что треска — горная рыба, потому что Новая Земля, в сущности, подводная гора. Когда «Наутилус» стал прокладывать себе путь среди их тесно сомкнутых фаланг, Консель не преминул обратиться к классификации.
— Это, оказывается, треска! — воскликнул он. — А я думал, что треска плоская, как камбала или скаты.
— Это очень наивно! — ответил я. — Треска имеет плоский вид только в торговле, так как ее предварительно разрезают вдоль и распластывают. Живая же треска имеет веретенообразную форму, весьма удобную для быстрого плавания.
— Охотно желаю верить господину, — ответил Консель. — Какое их множество… пропасть сколько!
— Э, мой друг, их было бы несравненно больше, если бы они не имели врагов в лице некоторых рыб и людей. Знаешь ли ты, сколько яичек содержится в икре, которую мечет самка?
— Скажем, самое большее — около полумиллиона.
— Одиннадцать миллионов, мой друг.
— Одиннадцать миллионов! — вскрикнул изумленно флегматичный фламандец. — Вот чему я никак не могу поверить, пока сам не сосчитаю!
— Сосчитай, Консель. Но ты много выиграешь во времени, если мне поверишь. Надо тебе сказать, что французы, англичане, американцы, датчане, норвежцы ловят треску тысячами. Ее употребляют в громадном количестве, и если бы эти рыбы не отличались такой изумительной плодовитостью, то вскоре они были бы истреблены во всех морях. В одной Англии и Америке ежегодно отправляются на лов трески пять тысяч кораблей с семьюдесятью пятью тысячами матросов. И каждый корабль привозит в среднем сорок тысяч штук, что составляет двадцать пять миллионов. У берегов Норвегии ловля трески идет в таких же больших масштабах.
— Хорошо, — ответил Консель. — Я соглашаюсь с их милостью и не стану считать их.
— Кого?
— Одиннадцать миллионов икринок. Но я сделаю одно замечание.
— Какое?
— То, что если бы все эти яйца вылуплялись, то четырех этих рыб было бы вполне достаточно, чтобы их семейством снабдить и Англию, и Америку, и Норвегию.
В то время как мы плыли вдоль мели Новой Земли, мне удалось наблюдать способ ловли трески с помощью крючков, привязанных к длинной и тонкой веревке. Каждая веревка имеет до двухсот крючков, и каждая лодка снабжена дюжиной таких привязанных к ней веревок. Веревка бросается в воду, и один ее конец благодаря прикрепленному к ней грузику опускается на дно, а другой при помощи поплавка из пробки держится на поверхности воды.
«Наутилус» должен был весьма искусно лавировать, чтобы не порвать эти рыболовные снасти.
Однако мы недолго оставались в этих местах, часто посещаемых рыболовами, и «Наутилус» вскоре поднялся к сорок второму градусу широты Сен-Жана на Ньюфаундленде и Хертс-Контента, где оканчивается трансатлантический кабель.
«Наутилус» вместо того, чтобы продолжать свой путь к северу, принял направление к востоку, словно хотел следовать по тому телеграфному плоскогорью, на котором покоится кабель и рельеф которого исследован с возможной точностью благодаря многократному зондированию.
17 мая, в пятистах милях от Хертс-Контента, на глубине тысячи восьмисот метров, я впервые увидел лежащий на морском дне кабель. Консель, которого я не предупредил, принял канат за гигантскую морскую змею и, по своему обыкновению, приготовился ее классифицировать. Но я вывел из заблуждения славного малого и, чтобы его утешить, рассказал ему следующие подробности погружения этого кабеля.
Первый кабель был проложен в 1857 и 1858 годах; но после передачи около четырехсот телеграмм он перестал действовать. В 1863 году инженеры построили новый кабель длиной в три тысячи четыреста километров, весивший четыре тысячи пятьсот тонн, которым нагрузили «Грейт-Истерн». Однако и эта попытка была неудачна.
25 мая «Наутилус», погрузившись на глубину трех тысяч восьмисот метров, находился на том самом месте, где произошел разрыв кабеля, помешавший выполнению предприятия. Это было в шестистах тридцати восьми милях от берега Ирландии. В два часа пополудни заметили, что сообщение с Европой прекратилось. Инженеры, бывшие на корабле, решили исправить поврежденную часть. К одиннадцати часам операция была закончена, и канат был снова погружен в воду. Но через несколько дней он снова порвался, и на этот раз его уже не могли вытащить.
Американцы не унывали. Отважный Кирус Фильд — главный руководитель предприятий, рисковавший ради успеха всем своим состоянием, — устроил новую подписку. Она была тотчас же покрыта.
Другой кабель был устроен прочнее и более удовлетворял условиям его погружения и прокладки. Пук проводников (проволок), изолированных слоем гуттаперчи, заключен был в канат с металлической обкладкой. Нагруженный этим канатом, «Грейт-Истерн» вышел в море 13 июня 1866 года.
Работа по укладке кабеля шла успешно. Однако возникло препятствие. Не раз, раскручивая канат, инженеры замечали, что в него недавно были воткнуты гвозди, чтобы испортить его внутреннюю часть. Капитан Андерсон, его офицеры и инженеры собрались для совещания и объявили, что если найдут виновного на корабле, то его выбросят в море без всякого суда. С этих пор преступные попытки больше не возобновлялись.
23 июля «Грейт-Истерн» находился всего в восьмистах километрах от Новой Земли, когда ему телеграфировали из Ирландии о перемирии, заключенном между Австрией и Пруссией после сражения при Садовой. 27 июля, среди густого тумана, он подошел к гавани Хертс-Контента. Предприятие окончилось вполне удачно, и в первой же депеше, с которой молодая Америка обратилась к Европе, заключались следующие мудрые, но, к сожалению, редко понимаемые в своем глубоком значении слова: «Слава в вышних Богу, и на земле мир и в людях благоволение».
Я не ожидал, что найду телеграфный кабель в его первоначальном виде, то есть в таком, в каком он был выпущен из рабочих мастерских. Длинная змея, усаженная раковинами и фараминиферами, была покрыта корой из кремнистых и известковых отложений, надежно ее защищающей от моллюсков, которые могли бы ее просверлить. Она под давлением своего веса опустилась на дно и, защищенная от морского волнения, спокойно растянулась почти без напряжения; все это весьма благоприятствовало правильному действию электрического тока, который проходит от Америки до Европы в тридцать две сотых секунды.
Прочность каната вполне удовлетворительна, к тому же, по многим тщательным наблюдениям, оказывается, что гуттаперчевая его оболочка постепенно уплотняется и твердеет благодаря пребыванию в морской воде.
Помимо того, на этом плато, или плоскогорье, столь удачно выбранном, кабель не погружается так глубоко, чтобы мог оборваться. Мне пришлось проследить за ним до наибольшей глубины его погружения, доходящей до четырех тысяч четырехсот тридцати одного метра, и там он лежал, не испытывая ни малейшего натяжения. Вскоре «Наутилус» подошел к тому месту, где произошел разрыв в 1863 году.
Здесь дно океана образовало широкую равнину шириной в сто двадцать километров, на которой могла бы уместиться гора Монблан, причем ее вершина не выступала за поверхность океана. Эта равнина замкнута с восточной стороны отвесной стеной в две тысячи метров. Мы прибыли сюда 28 мая. «Наутилус» находился всего в полуторастах километрах от берега Ирландии. Не намерен ли капитан Немо снова подняться, чтобы подойти к берегам Британских островов? Нет… К моему величайшему удивлению, он снова спустился к югу и возвратился к европейским морям. Когда судно обходило Изумрудовый остров, я на одну минуту увидел мыс Клир и огонь Фастонет, который освещает путь тысяче кораблям, выходящим из Глазго или Ливерпуля.
Тут в мою голову засел неотвязный вопрос: осмелится ли «Наутилус» войти в пролив Ла-Манш? Нед Ленд, появившийся в то время, когда мы подходили к земле, несколько раз задавал мне этот вопрос. Что я мог ему ответить? Капитан Немо оставался невидимым. Показав канадцу берега Америки, не думает ли он показать и мне берега Франции?
Между тем «Наутилус» направился к югу. 30 мая он прошел в виду Лендсэнда, между крайней оконечностью Англии и островами Силли, которые он оставил с правой стороны.
Если он хотел войти в Ла-Манш, ему следовало идти прямо на восток. Но он этого не сделал.
В течение всего дня 31 мая «Наутилус» описывал на море серию кругов, что меня сильно заинтересовало. Казалось, он отыскивал определенное место, которое ему было трудно найти. В полдень капитан Немо появился на палубе, чтобы определить местоположение «Наутилуса». Он не обратился ко мне ни с одним словом. Он мне показался более мрачным, чем обычно… Что могло его огорчить?.. Может быть, близость европейских берегов тому причина? Что испытывал он в это время? Раскаяние или сожаление? Долго эта мысль занимала меня, и у меня было предчувствие, что случай скоро откроет нам тайну капитана Немо.
На следующий день, 31 мая, «Наутилус» продолжал те же самые маневры. Очевидно, он искал определенную точку в океане. Капитан Немо пришел, так же как и накануне, определять высоту солнца. Море было прекрасно, небо чисто. В восьми милях на восток на линии горизонта обрисовывался большой пароход. Однако никакого флага на его гафеле не было видно, и я не мог узнать, какой стране он принадлежит.
За несколько минут до того, как солнце должно было пройти через меридиан, капитан Немо взял свой секстант и произвел наблюдение с необыкновенной точностью. Совершенно спокойное море способствовало его работе; неподвижный «Наутилус» не испытывал ни боковой, ни килевой качки. В эту минуту я находился на палубе. Когда капитан Немо окончил свои наблюдения, он произнес только два слова:
— Это здесь!
Он вышел. Видел ли он судно, о котором я упомянул и которое, по-видимому, приближалось к нам, я не су