В этот момент у наших ног упал камень, и вопрос гарпунера остался без ответа.
22. Молния капитана Немо
Мы оглянулись в сторону леса: я так и замер, не успев поднести ложку ко рту; Нед Ленд заканчивал свое занятие.
— Камни не падают с неба, — сказал Консель, — разве только метеориты.
Второй камень, тщательно округленный, выбил из рук Конселя аппетитную ножку вяхиря, придав еще больший вес его замечанию.
Вскочив на ноги и вскинув ружья на плечо, мы приготовились отразить нападение.
— Неужто обезьяны? — вскричал Нед Ленд.
— Вроде того, — ответил Консель. — Дикари!
— К шлюпке! — крикнул я. И мы опрометью бросились к берегу.
Наше бегство было своевременным. Справа, в ста шагах от нас, на опушке рощи, заслонявшей открытый горизонт, показались туземцы, вооруженные луками и пращами. Их насчитывалось десятка два.
Берег был в десяти туазах от нас.
Дикари шли не спеша; но они явно были настроены враждебно. Камни и стрелы так и сыпались!
Нед Ленд, несмотря на грозившую нам опасность, не забыл захватить с собой благоприобретенную провизию и бежал к шлюпке, держа тушу свиньи подмышкой и кенгуру в руках!
В две минуты мы были на берегу. Погрузить в шлюпку провизию и оружие, оттолкнуть ее от берега, взяться за весла было делом одной минуты. Не успели мы отплыть и двух кабельтовых, как добрая сотня дикарей, гнавшихся за нами с диким воем и угрожающе размахивая руками, оказалась уже по пояс в воде. Я глаз не отрывал от «Наутилуса», надеясь, что крики туземцев привлекут внимание команды. Но нет! Пустынно было на палубе огромного подводного судна, стоявшего в виду берега!
Минут двадцать спустя мы поднялись на борт «Наутилуса». Люк был открыт. Укрепив шлюпку, мы вошли внутрь судна.
Из салона доносились звуки органа. Я вошел туда. Капитан Немо, склонившись над клавишами, унесся в мир звуков.
— Капитан! — сказал я.
Он не слышал.
— Капитан! — повторил я, касаясь его плеча.
Он вздрогнул и обернулся.
— А, это вы, господин профессор! — сказал он. — Удачна ли была охота? Обогатился ли ваш гербарий?
— Вполне удачна, капитан, — отвечал я. — Но, на пашу беду, мы привели с собой целую толпу двуногих!
— Каких двуногих?
— Дикарей!
— Дикарей? — повторил капитан Немо насмешливым тоном. — И вы удивляетесь, господин профессор, что, ступив на землю в любой части земного шара, вы встречаете дикарей? Дикари! Да где же их нет? И чем эти люди, которых вы называете дикарями, хуже других?
— Но, капитан…
— Что до меня, сударь, то я встречал их повсюду.
— Но все же, — возразил я, — если вы не желаете видеть их на борту «Наутилуса», не следует ли принять меры предосторожности?
— Не волнуйтесь, господин профессор, остерегаться их нет причины.
— Но их очень много.
— Сколько же вы их насчитали?
— Не менее сотни.
— Господин Аронакс, — сказал капитан Немо, не отнимая пальцев от клавишей, — пусть все население Новой Гвинеи соберется на берегу, и то «Наутилусу» нечего бояться их нападения.
Пальцы капитана забегали по клавишам; и тут я заметил, что он ударял только по черным клавишам. Поэтому его мелодии приобретали совершенно шотландский колорит. Он забыл о моем присутствии, весь отдавшись грезам. Я не стал более беспокоить его.
Я поднялся на палубу. Ночь уже наступила. Под этими широтами солнце заходит внезапно. В этих краях не знают сумерек. Очертания острова Гвебороар уже сливались с туманной далью. Но костры, зажженные на берегу, говорили, что туземцы и не собираются расходиться.
Я провел на палубе в полном одиночестве долгие часы, то вспоминая о туземцах, — но уже без чувства страха, потому что уверенность капитана передалась и мне, — то, забыв о них, наслаждаясь великолепием тропической ночи. Мысленно я переносился во Францию, вслед за созвездиями Зодиака, которые через несколько часов засияют над моей родиной. Всходила луна среди созвездий зенита. И я подумал, что этот верный и галантный спутник нашей планеты вернется через двадцать четыре часа в здешние края, чтобы вздыбить океанские воды и поднять наш корабль с его кораллового ложа.
Около полуночи, убедившись, что на темных водах так же спокойно, как и в прибрежных рощах, я сошел в каюту и заснул спокойно.
Ночь прошла без происшествий. Папуасов, несомненно, пугало чудовище, возлежавшее на коралловой отмели, иначе через открытый люк они легко бы проникли внутрь «Наутилуса».
В десять часов утра 8 января я поднялся на палубу. Занималась утренняя заря. Туман рассеивался, и вскоре показался остров: сперва очертания берегов, затем вершины гор.
Туземцы по-прежнему толпились на берегу; их было больше, чем накануне, — человек пятьсот — шестьсот. Более смелые, воспользовавшись отливом, обнажившим прибрежные рифы, оказались не далее двух кабельтовых от «Наутилуса». Я видел ясно их лица. То были настоящие папуасы атлетического сложения, с высоким крутым лбом, с большим, но не приплюснутым носом и белыми зубами. Красивое племя! Курчавые волосы, выкрашенные в красный цвет, представляли резкий контраст с их кожей, черной и лоснящейся, как у нубийцев. В ушах, с разрезанными надвое и оттянутыми книзу мочками, были продеты костяные серьги. Вообще же дикари были нагие. Между ними я приметил нескольких женщин в настоящих кринолинах, сплетенных из трав; юбки едва прикрывали колена и поддерживались на бедрах поясом из водорослей. Некоторые мужчины носили на шее украшения в виде полумесяца и ожерелья из белых и красных стекляшек. Почти все они были вооружены луками, стрелами и щитами, а за плечами у них висели сетки, наполненные округлыми камнями, которые они мастерски метали пращою.
Один из вождей довольно близко подошел к «Наутилусу» и внимательно рассматривал его. Должно быть, это был «мало» высшего ранга, потому что на нем была наброшена циновка ярчайшей раскраски и с зубцами по краю.
Не составляло труда подстрелить туземца; но я решил, что разумнее подождать нападения с их стороны. При столкновении европейцев с дикарями нам следует защищаться, а не нападать.
Во время отлива туземцы неотступно сновали вокруг судна, но ничем не проявляли своей враждебности. Я расслышал слово «assai», которое они часто повторяли, и по их жестам понял, что меня приглашают сойти на берег, но я уклонился от приглашения.
Итак, шлюпка не трогалась с места к величайшему огорчению мистера Ленда, которому не терпелось пополнить запасы провизии. Канадец, не теряя времени, занялся приготовлением консервов из мяса и муки, вывезенных с острова Гвебороар. Что касается дикарей, то они в одиннадцать часов утра, лишь только начался прилив и верхушки коралловых рифов стали исчезать под водой, возвратились на берег. Очевидно, туземцы пришли с соседних островов, или, вернее, с Папуа. Однако не видно было ни одной пироги.
Чтобы убить время, я вздумал поскрести драгой морское дно, сплошь усеянное раковинами, полипами и богатое водорослями: сквозь прозрачные воды глаз проникал в морские пучины. Кстати, нынче был последний день пребывания «Наутилуса» в здешних краях, потому что завтра, во время прилива, по словам капитана Немо, «Наутилус» выйдет в открытое море.
Я позвал Конселя, и тот принес мне легкую драгу, напоминавшую устричные драги.
— А как дикари? — спросил Консель. — С позволения господина профессора, эти туземцы как будто не так уж злы!
— Однако они людоеды, друг мой!
— Пускай, хоть и людоеды, а все же, возможно, честные люди! — отвечал Консель. — Разве сластена не может быть порядочным человеком? Одно не мешает другому.
— Ладно, Консель, пусть будет по-твоему! Допустим, что эти честные людоеды честно пожирают своих пленников. Но я не желаю быть съеденным, хотя бы и честно, поэтому буду держаться настороже. Капитан Немо не собирается, видимо, принимать меры предосторожности. Ну-с, давай-ка выметывать сети!
В продолжение двух часов мы старательно бороздили драгой морское дно, но ничего примечательного не выловили. Драга собирала Множество разных ракушек; тут были и «уши Мидаса», арфы, гарпы и особенно молотки, пожалуй, самые красивые, какие когда-либо доводилось видеть. Попалось также несколько голотурий, жемчужных раковин и с дюжину мелких черепах, которых мы оставили для корабельного стола.
И вот, когда я менее всего ожидал удачи, мне в руки попалось настоящее чудо природы, вернее сказать, уродство природы, какое чрезвычайно редко встречается. Консель, закинув драгу, вытащил множество довольно обыкновенных ракушек. Я взглянул в сетку и, сунув в нее руку, с чисто кинхиологическим, попросту говоря, с пронзительным криком, какой когда-либо вырывался из человеческого горла, вынул оттуда раковину.
— Что случилось с господином профессором? — спросил с удивлением Консель. — Не укусил ли кто господина профессора?
— Не беспокойся, друг мой! Но я охотно бы поплатился пальцем за такую находку.
— Находку?
— Вот за эту раковину, — сказал я, показывая ему предмет своего восторга.
— Да это же простая пурпурная олива, рода олив, отряда гребенчатожаберных, класса брюхоногих, типа моллюсков…
— Верно, Консель! Но у раковины завиток идет не справа налево, как обычно, а слева направо!
— Неужели? — воскликнул Консель.
— Да, мой друг! Раковина-левша!
— Раковина-левша! — повторил Консель взволнованным голосом.
— Погляди-ка на ее завиток!
— Ах, если господину профессору угодно мне поверить, — сказал Консель, взяв дрожащей рукой драгоценную раковину, — я никогда еще так не волновался!
И было от чего взволноваться! Из наблюдений натуралистов известно, что в природе движение идет справа налево. Все светила и их спутники описывают круговые пути с востока на запад! У человека правая рука развита лучше, нежели левая, а следовательно, все инструменты, приборы, лестницы, замки, пружины часов и прочее приспособлены, чтобы действовать справа налево. Природа, свивая раковины, следует тому же закону. Завитки раковины за редкими исключениями завернуты справа налево. И если попадается раковина-левша, знатоки ценят ее на вес золота.