— Перестань, — отозвался Бертольд слабой улыбкой. — Во-первых, у нас все получится. А во-вторых, ты же сам знаешь: исчезнуть из нашей страны можно только одним путем… Так что у нас лишь один шанс выжить: убить его.
— Ты прав. — Штауффенберг постучал по стеклу, отделявшему водителя от пассажиров на заднем сиденье: — Притормози.
На тротуаре стоял офицер в форме обер-лейтенанта. В правой руке он держал объемный портфель.
— Вот и Хефтен.
Офицер сел рядом с водителем. Стекло с легким шорохом ушло за спинку сиденья.
— Крюгер, — обратился граф к шоферу, — едем на аэродром Рангсдорф. И увеличь скорость. Похоже, мы опаздываем.
Мюллер приподнял матовую бутылку из-под коньяка и посмотрел сквозь нее на свет. Пусто. Пришлось достать из «секретного» шкафа штоф водки, предназначенный для непредвиденных случаев вроде нынешнего, и налил себе полный бокал.
«Черт, — подумал он, — кажется, я уподобляюсь Кальтенбруннеру. Не хватало еще и мне стать алкоголиком».
Телефонный звонок не дал ему сделать и глотка.
— Генрих, в машину к Штауффенбергу подсел его адъютант, обер-лейтенант фон Хефтен. При себе имел портфель.
— Куда поехали? В штаб?
— Нет. За город.
Мюллер положил трубку на рычаг, повертел бокал в руке и вылил водку в раковину. Началось. Через полчаса Штауффенберг вылетит в Восточную Пруссию. Сейчас нужно не пить, а действовать.
Насвистывая незатейливый мотивчик, Скорцени брился перед зеркалом, когда дверь ванной комнаты отворил Шталь:
— Вызывали?
— Да, Эрих. Во второй половине дня мне необходимо вылететь по делам в Вену. — Скорцени промокнул лицо полотенцем и оценил свою работу удовлетворенным взглядом.
В Вене он должен был согласовать некоторые детали операции против Тито. Два месяца назад группа парашютистов Скорцени едва не захватила руководителя югославского сопротивления в Боснии, но тот успел скрыться, бросив на произвол судьбы двух работавших на него британских офицеров связи. Теперь первый диверсант рейха планировал вторую попытку обезглавливания боснийских партизан.
— Что требуется от меня?
— Тебя я вызвал лишь для того, чтобы предупредить: завтра утром ты отправляешься в части Роммеля. Во Францию.
— На фронт?!
— Совершенно верно.
— Но, господин Скорцени, я не понимаю, в чем провинился перед вами.
— Лично передо мной — ничем. Кстати, тебе повезло значительно больше, чем ефрейтору Бохерту. — Скорцени впился взглядом в глаза подчиненного: — Я же предупреждал, что не потерплю в своей команде неповиновения моим приказам! Я приказывал тебе не трогать русского?
Шталь вскинул подбородок:
— Господин штурмбаннфюрер, да, я виноват. Но в тот момент просто не смог себя сдержать…
— Повторяю: я приказывал тебе не трогать русского? Я предупреждал, что он мне нужен?
Шталь повинно склонил голову:
— Да, господин штурмбаннфюрер.
— Вот потому, — снова перешел на спокойный тон Скорцени, — я и отправляю тебя на фронт.
— Разрешите идти?
Скорцени положил руку на плечо проштрафившегося офицера:
— Эрих, мне нужно еще две недели, чтобы подготовить этого парня для той работы, которую он должен выполнить. А ты мне мешаешь. Сразу, как только он отправится на задание, ты вернешься обратно. Я все сказал. Хайль!
На аэродроме Штауффенберга ждал самолет «Хенкель-111», а на его борту — генерал-майор Штиф, ответственный за строительные и ремонтные работы в ставке фюрера. Он сидел на последней скамье, в хвосте салона, разложив на коленях салфетку с немудреной снедью. Рядом стояла металлическая фляжка с коньяком.
— Карл, — Штиф говорил нечетко, ему явно мешали непрожеванная пища и выпитое спиртное, — вы не против, если я позавтракаю? Дома, представьте себе, не успел. А в ставке нам будет не до того.
— Какие вопросы, генерал! А я, если вы не возражаете, немного вздремну.
Штауффенберг положил портфель себе на колени, откинулся на деревянную спинку сиденья и закрыл глаза.
Хефтен хотел было последовать примеру командира, но, тут же передумав, засунул портфель под соседнее сиденье и приготовился бодрствовать.
Боковой люк захлопнулся, двигатели взревели, и самолет вырулил на взлетную полосу.
— Бертольд Штауффенберг прибыл в штаб резервной армии.
— И…
— Всё.
— Что — всё?! — Мюллер готов был раздавить зажатую в руке телефонную трубку. — Мейзингер, меня всегда восхищало твое красноречие, но сейчас не тот случай. С кем приехал? С чем приехал? На чем приехал?
— Один. Генрих, он приехал один и пустой. На машине Штауффенберга.
— То есть в руках у него ничего не было?
— Совершенно верно.
— Вот. Это именно то, что я и хотел от тебя услышать.
Мюллер нажал на рычаг, вытер со лба и шеи пот. Чертова жара.
Настоящее пекло. Палец сам по себе уткнулся в диск набора, накру-тил нужный телефонный номер. Когда на другом конце провода ответил знакомый голос, группенфюрер коротко бросил:
— Карл выехал. Он везет осылку.
Пролетев около 560 километров, самолет приземлился в Растенбурге в 10 часов 15 минут. Время прилета зафиксировал комендант аэропорта.
До совещания оставалось два часа.
— Карл… — Не успев встать на ступеньку откидной лестницы, Штиф выпал из люка, уронив на землю портфель и фуражку. — Я плохо себя чувствую, Карл. Вы не подбросите меня до места? Тем более я не вижу своей машины;
Штауффенберг, поставив ногу на первую ступеньку трапа, брезгливо поморщился:
— Садитесь на переднее сиденье. И постарайтесь не загадить мне машину.
— Благодарю вас, полковник. — Штиф подхватил свои вещи и поплелся к стоявшему неподалеку автомобилю.
— Что с ним? — спросил у уже спрыгнувшего на землю Штауффенберга спустившийся следом Ганс Баур, личный пилот Гитлера, прилетевший вместе с ними в ставку фюрера.
— Перебрал слегка. А вы почему за щеку держитесь?
— Зуб. Вторые сутки болит. — Баур поморщился. — То ничего-ничего, а потом как дернет! Кошмар.
— Сходите к врачу.
— Собирался, да всё времени не было. Все последние дни занимались тут усилением охраны. Провели несколько тренировочных диверсионных актов. Проверяли бдительность персонала. Видно, тогда-то зуб и застудил.
Штауффенберг крепче прижал портфель к круди.
— Может, поедете с нами?
— Благодарю. Но откажусь: дантист есть и в нашей медчасти.
Пилот махнул рукой в знак прощания и направился к серому бетонному сооружению, в котором располагалась служба управления полетами.
Штауффенберг задумчиво проводил его взглядом. Похоже, слухи (или информация?) о покушении дошли и сюда. Ну что ж, обратного пути все равно нет.
Гиммлер лежал на кушетке. Над ним колдовал доктор Керстен, личный врач рейхсфюрера,
— Как вы думаете, Феликс, — Гиммлер говорил с закрытыми глазами, — кто является главным врагом рейха?
— Коммунисты.
— Это не ответ. Вы просто кинули мне слово, даже не подумав. — Рейхсфюрер скрестил руки на груди, устраиваясь поудобнее. — Коммунисты — не враги, а отбросы нации. Настоящие враги — аристократы. Те, что с виду вроде поддерживают нас, а на деле ведут себя как предатели.
— Кого вы имеете в виду?
— Многих. Их сотни, если не тысячи. Они не воюют на фронте и не сидят в штабах. Они протирают штаны в старых городских корпорациях. В своих имениях, на своих заводах, в компаниях, конторах. После войны мы обязательно проведем тщательную чистку их рядов. И решим, кого оставить в рейхе, а кого изгнать. Разумеется, реквизировав предварительно капиталы.
Доктор Керстен тщательно втирал специальные масла в вялую кожу Гиммлера.
— Но, господин рейхсфюрер, многие из них все-таки исполняют свой воинский долг на фронте.
— Единицы. И я не стану упрекать тех, кто выдержит проверку на честь и доблесть. — Гиммлер повернулся на бок, лицом к врачу. — Но мне хороню известно, что солдаты из класса аристократии крайне неохотно идут в бой. Большая часть офицеров этого сословия и вовсе настроена против национал-социализма. Предатели, готовые в любую минуту вставить нам нож в спину. Мы их пока терпим. Вынуждены терпеть. Но это продлится недолго. После войны они лишатся права на жизнь. — Он сел на кушетке, накинул рубашку.
— Господин рейхсфюрер, — осторожно вымолвил доктор, — мне нужно с вами поговорить…
— Опять о ваших евреях?
— Да. — Керстен судорожно сглотнул слюну.
— Простите, Феликс, но я не в состоянии понять, почему вы так заботитесь о них? Думаете, хоть один из этой братии отблагодарит вас?
— Нет, я так не думаю. Точнее, думаю, но не об этом. Понимаете, господин Гиммлер, недавно из Швейцарии мне сообщили, что в Цюрихе появилась группа далеко не бедных людей, готовых — прошу обратить на это внимание, господин рейхсфюрер! — провести с вами выгодный обмен своих капиталов на заключенных из концлагерей. Их, то есть нескольких заключенных, нужно будет всего лишь переправить в тихое местечко под Швейцарией. И всё. И никто, уверяю вас, не узнает об этой сделке. — Заметив, что пациент уже нащупывает ногами тапочки, доктор взмолился: — Я вас умоляю, господин рейхсфюрер, выслушайте меня!
— Вот что, господин доктор, — Гиммлер нехорошо сощурился, и Керстен понял, что выбрал неподходящий момент для беседы, — вы и я принадлежим к совершенно разным мирам. Вы восхищаетесь евреями, поднявшими, как вы утверждаете, всемирную науку и торговлю до необозримых высот. А мне, мягко говоря, противно видеть их разгуливающими по Баварским горам в кожаных шортах. Я же не разгуливаю в кафтане и с пейсами?! Всюду, где бы еврей ни появился, он начинает стряпать свои мелкие, но очень выгодные для себя делишки. Я ничего не имею против капитала как такового, но имею много претензий к его еврейскому варианту. Что, к примеру, интересует наших владельцев заводов? В первую очередь их интересует Германия, и лишь во вторую — личная выгода. А что интересует еврея? Только собственная нажива! — Гиммлер накинул на худющие, костлявые плечи халат и уже на выходе, в дверях, закончил мысль: — Поверьте, доктор, они еще вас же и обвинят в том, что вы принимали участие в их освобождении. И не просто обвинят