ются. И только для того, чтобы их не мучили, а поскорее повесили.
— Господин штурмбаннфюрер, никто никого не заставлял идти против фюрера.
— А вас — против Сталина. Так что конец, господин Курков, и у вас, и у них один.
Курков усмехнулся:
— Время покажет.
Скорцени с любопытством взглянул на собеседника.
— Вам известно что-то такое, что не известно мне?
— Нет, господин штурмбаннфюрер. Но я не собираюсь сдаваться без боя. Как те, кого сегодня ночью машинами свозили на кладбище. Их расстреливали практически в упор, раненых добивали выстрелами в затылок, а они даже не пытались сопротивляться. Скотина, доставленная на бойню, и то борется за свою жизнь.
— Тем мы и отличаемся от скота, что в подобных ситуациях понимаем всю бесплодность наших действий.
— И все-таки я буду драться до последнего патрона.
— Это ваше право. К тому же у вас имеется большой плюс: у вас нет семьи. То есть того сдерживающего фактора, который не позволяет многим из нас сопротивляться. Впрочем, хватит болтать. Вы тоже выходите в патрулирование по городу. Так что готовьтесь, а свои внутренние противоречия оставьте на потом. Они вам еще пригодятся в старости. Если, конечно, вы до нее доживете.
Карл Штольц открыл дверь своей квартиры, прошел в прихожую, устало повалился на пуфик.
Ощущение кошмара преследовало его всю ночь. И этот кошмар начался с момента, когда он услышал речь Геббельса. Мысль о том, что Гитлер остался жив, занозой сверлила его мозг. Столько напрасных усилий! Штауффенберг не справился со своей задачей. Что происходит на Бендлерштрассе? Каким образом можно исправить положение и можно ли вообще?
Он всю ночь продежурил у окна с автоматом в руках. И с надеждой, что его не заставят стрелять по своим товарищам, соратникам по борьбе. И всю ночь — мысли. Свербящие, доводящие до опустошающего изнеможения.
Что будет теперь? Гестапо просто так не оставит это дело. Почему Гитлер остался жив? А может, его предупредили? Неужели Вальтер воспользовался его информацией? Но тогда почему Гитлер получил тяжелое, как сказал Геббельс, ранение? Значит, Шелленберг никому ничего не сказал. Стечение обстоятельств. Болезнь всех неудачников. Хорошо, что Эльза сейчас в Гетенбурге. Там спокойно. В Гетенбурге нет никаких заводов. Только история и жители. Старинный город, наполненный поэзией, никто бомбить не станет. Даже русские варвары. Они тоже должны понимать, насколько ценен для человечества Гетенбург.
Штольц заставил себя подняться, пройти к плите, поставить на нее кофейник.
Трупы. Вид трупов стоял перед его глазами постоянно. Сколько он их сегодня перекидал в фургоны? Десятки? Нет, пожалуй, сотни. Сотни трупов немецких солдат и офицеров. Расстрелянных своими же. Соотечественниками. Господи, что же творится на этой земле?!
Первый же глоток вызвал рвотные позывы. Штольц тут же вылил кофе в раковину, ополоснул чашку под тощей струйкой воды. Посмотрел на руки. Принялся яростно тереть их щеткой для посуды. При виде грязи под ногтями пришел в неописуемое бешенство. Успокоился, лишь когда разодрал пальцы до крови. Потом стянул с себя рубашку и принялся тщательно ее обследовать: в каждом малоприметном пятнышке ему виделись следы крови. Наконец, не выдержав нервного напряжения, Штольц упал на пол и забился в истерике.
Борман, тяжело дыша, часто вытирая лоб и шею платком, прошел в кабинет Гиммлера, рухнул в кресло.
— Простите, Генрих, но такая жара — для меня сущий ад. — Глава партийной канцелярии замолчал.
Молчал и Гиммлер. Рейхсфюрер решил, что партайгеноссе сам должен начать с ним переговоры. А в том, что будут именно переговоры, Гиммлер не сомневался. Иначе Борману не имело смысла приезжать к нему лично. Значит, там, в стане его врагов, было принято решение сохранить жизнь ему, Генриху Гиммлеру. Следовательно, на его опыт и организаторские способности еще есть спрос. Теперь главное — продать себя подороже.
— Расскажите, как умер наш фюрер, — неожиданно произнес Борман.
Гиммлер побелел. Такого удара он никак не ожидал.
— Когда я вылетал из Ставки…
— …он был мертв, — прямолинейно закончил фразу за рейхсфюрера любимец Гитлера.
— Откуда вам известно?
— Генрих, — Борман устало посмотрел на собеседника, — мне многое известно. И даже немножко больше, чем «Хромому» и «Борову».
«Ублюдок», — подумал Гиммлер и тут же прикусил язык. Последняя фраза его насторожила. Что могла знать «тень» Гитлера конкретно о нем?
— Итак… — Борман постучал пальцами по столешнице, выказывая нетерпение.
Гиммлеру ничего более не оставалось, как лишь рассказать о последнем дне жизни Адольфа Гитлера. Буквально по минутам. Правда, не забывая вставлять в повествование фразы о собственной стоической, нелегкой и значимой роли. Разумеется, несколько преувеличенной.
Рейхслейтер слушал внимательно, иногда в задумчивости потирая кончик носа. Гиммлер изрядно удивился бы, если б узнал, что глава партийной канцелярии действительно очень внимательно слушает его.
Борман никогда не отличался сентиментальностью, однако сейчас он неожиданно для самого себя почувствовал, как слезы наворачиваются на глаза и заставляют их предательски блестеть. И неудивительно. Последние три года он не отходил от Гитлера ни на шаг, превратившись в его настоящую тень. Когда рейхслейтеру впервые донесли о готовящемся покушении, первым желанием стало рассказать обо всем канцлеру. Но, тщательно взвесив все позиции, он пришел к выводу, что все должно течь так, как задумано. Кем? Вопрос второстепенный. Летом 1944 года фюрер стал нужен Мартину Борману мертвым. Война шла к концу, а потому каждый теперь был сам за себя. Авторитет фюрера мог сыграть с ним злую шутку. И полков-ник Штауффенберг услышал его желание.
— Фюрер умер как солдат, — произнес Гиммлер в заключение. — На поле боя. От вражеской руки.
— Да, Генрих. Я с вами согласен.
Гиммлер терпеливо ждал продолжения беседы. Теперь настала очередь Бормана рассказать о минувших сутках. И рейхслейтер не заставил себя ждать.
— Генрих, вам известно, что сегодня ночью Адольф Гитлер выступил по радио?
— По Берлинскому радио, — уточнил рейхсфюрер.
— Верно, — неохотно подтвердил партийный лидер.
— Я даже знаю, кем была зачитана эта речь.
— Что ж, значит, мы с вами можем говорить предельно откровенно. Итак, на данный момент мы стоим перед дилеммой: как нам продолжать вести внешнюю и внутреннюю политику Германии? Вы согласны?
— В некоторой степени.
— Но смерть Гитлера, даже если бы о ней сообщили массам, ничего бы, согласитесь, не решила. Даже наоборот: подобного рода известие привело бы нацию к катастрофе. У нас просто не было выхода, кроме как сделать подмену двойником. Но, повторяю, исключительно ради спасения рейха.
«Врешь, — мысленно отрезал рейхсфюрер. — Бургдорф до сих пор не найден, вот ты ко мне и приехал. Был бы двойник у тебя в руках — ты вел бы себя иначе. А теперь плетешь тут словесные кружева лишь с одной целью: хочешь выведать, не у меня ли Бургдорф».
— Предположим, рейх мы спасли. И что будет после… — Гиммлер специально не закончил фразу: многоточие его вполне устраивало.
— То же, что было и до. — Борман поднял на собеседника тяжелый взгляд. — Германия должна продолжать дело фюрера. Независимо от того, жив он или мертв. К тому же с мертвым Адольфом Гитлером, но при нашем завуалированном руководстве она будет делать это значительно качественнее. И нет никакой разницы, кто именно стоит у микрофона, позирует перед объективом или выступает на митинге. Главное, кто стоит за данной фигурой. К тому же, как ни кощунственно это звучит, у нас после покушения появился один очень большой плюс: восставший из пепла фюрер. Даже живой Гитлер, начиная со Сталинградской трагедии, не имел такого грандиозного успеха, какой он получил после смерти. Теперь наш фюрер есть не что иное, как божество. Я не прав?
— Слишком много людей видели мертвого фюрера, — сделал попытку урезонить собеседника Гиммлер.
— Но ведь кто-то же помог Штауффенбергу пронести бомбу? Забыть проверить портфель? В конце концов — перенести совещание в новый бункер? Эти люди должны быть наказаны. И будут наказаны. Так что узкий круг лиц, осведомленных о кончине фюрера, за сутки сократится до очень узкого. Ограниченного только самыми верными людьми.
«Что он имеет в виду? — Спину Гиммлера до самого копчика атаковали крупнокалиберные мурашки. — Что я не попаду в тот круг? Или наоборот? Что у него есть на меня? А если Мюллер соврал и документы свозили не к Герингу, а к нему, Борману? Вон как уставился, упырь. Будто гипнотизирует…»
А рейхслейтер в тот момент думал о другом. «Нельзя, — размышлял он, — нельзя отдавать всю основную власть Герингу. Ее следует поделить между Хайни, «Боровом» и «Хромым». И не откладывая. Пусть я снова буду «тенью фюрера». Точнее, «тенью двойника». Но именно это мне и нужно, пока они будут грызться за кости фюрера.
А потому Гиммлер нужен мне как союзник. При всей полноте нынешней власти».
— Кстати, — первым прервал паузу Борман, — вы с Герингом еще не виделись?
— Нет, — моментально отреагировал рейхсфюрер. — Но сразу после нашей с вами встречи намереваюсь поехать к нему.
— Будьте готовы к разного рода неожиданностям. — Гиммлер насторожился. А Борман продолжил: — К примеру, хочу предупредить, что у нашего Германа появилось страстное желание взять под контроль все работы над новым оружием.
— Но, — губы Гиммлера сложились в робкую улыбку, — мне этот контроль доверил сам фюрер.
— Фюрер мертв. А Геринг — его правопреемник. Так что в его желании изменить некоторые старые приказы определенная доля логики имеется.
«Интересно, — мелькнула мысль в голове рейхсфюрера, — когда им стало известно о смерти Гитлера? Слишком уж многое они успели перетряхнуть — за несколько часов с таким объемом работы не управиться. Выходит, у них имелись сообщники в Ставке. Если останусь в седле, видит Бог, испепелю…»