— Тихо. — Литценберг быстро и незаметно осмотрелся по сторонам. — Вас только что арестовало гестапо. По какой причине, вы не знаете. Но испуганы. А испуганные люди не удивляются. За нами наблюдают. А потому ведите себя как арестант. Сейчас мы сядем в машину и отправимся в одно место. В данный момент я для вас сотрудник гестапо. Да, да, и не делайте удивленных глаз. Так нужно. Тому человеку, который будет вас допрашивать, рассказывайте все. Абсолютно все! Всю правду. Его интересует смерть Шталя. Ваше участие в подавлении заговора. Ваше появление в Берлине. Впрочем, по последнему пункту ссылайтесь на Скорцени. В конце концов, это он привез вас в столицу. Вот пусть и отвечает. И какого черта вы убили этого Шталя? — в голосе Берты-Литценберга прозвучало раздражение. — Нам теперь только расследования не хватало.
— Он стал подозревать меня. И довольно обоснованно. Помните офицера возле церкви?
— Так это был он?
— Да. К тому же ему удалось выяснить, что ни в каком университете вы не преподаете. Так что если бы не его смерть, даже не знаю, как бы мы выкрутились.
— Думайте, как будете выкручиваться сейчас. Впрочем, материала у них на вас нет. А Скорцени стоит за вас горой. Кстати, не знаете, почему?
— Насколько я смог понять, у него на меня имеются какие-то планы. Что-то вроде диверсии или террористического акта.
— Где?
— Место проведения еще не обсуждалось. Но готовят меня усердно.
— Помимо физических тренировок чем еще занимаетесь?
— Английским языком. Усиленно. Только последние два дня выпали.
— Интересно…
Куркова усадили на заднее сиденье. «Берта» сел спереди и за всю дорогу не проронил больше ни слова.
Геббельс жестом пригласил Шпеера сесть. А сам, как будто не доктор пришел к нему, а он вызвал министра военной промышленности к себе, начал говорить первым:
— Я все время думаю, сколь бездарный дилетантизм проявили наши генералы, когда попытались взять власть в свои руки. — Геббельс именно так и произнес: «наши генералы». Шпеер напрягся. — Да, герр Шпеер. Такова человеческая сущность. Предавать. Ни одно животное не способно на предательство. Ему противоестественно это чувство. Любому животному. Кроме человека. А потому делаем вывод: человек — не животное. Впрочем, это не означает, что обезьяна, получив в руки автомат, может им воспользоваться. Так и наши генералы. Бездарности. Не смогли использовать то, что уже было в их руках, по назначению. И довести дело до конца. Вы со мной согласны, доктор?
— Естественно, господин рейхсминистр.
— Да, доктор, в отличие от военных мы, сугубо гражданские лица, умеем сохранять верность идеалам.
«Либо сейчас идет очередная проверка, — подумал Шпеер, — либо предстоит откровенный разговор».
— Какие идиоты! — продолжал тем временем Геббельс. — Какое ребячество! Я бы на их месте действовал иначе. Вот скажите мне, доктор, почему они не захватили радиостанцию и не обратились к нации со своими лживыми призывами? Почему они решили обойтись только военными станциями? Или они предполагали, что если военные придут к власти, то перед ними на колени упадут и партия, и СС, и гитлерюгенд? Подумать только: поставить часовых у ворот нашего министерства и не помешать мне связываться по телефону с кем угодно! Они даже не сообразили отключить мой телефон! Оказаться в таком выиграшном положении и так бездарно его упустить… Жалкие дилетанты!
— Может, они рассчитывали на гражданское повиновение?
— На что? Не смешите меня. У нас не может быть гражданского повиновения. Мы — нация господ, а лидирующая нация не может повиноваться. Вот традиционное воинское повиновение существует, здесь я с вами, пожалуй, соглашусь. Они считали само собой разумеющимся, что офицеры и солдаты будут беспрекословно выполнять их приказы. Но этого не произошло, что и обрекло их на поражение. Они забыли, что за последние годы национал-социалистическое государство научило немцев великолепно разбираться в политике. Как внешней, так и внутренней. В наши дни невозможно заставить людей автоматически исполнять приказы кучки генералов. Толпа будет слушать только лидера. Ту личность, что ведет за собой весь народ. — Геббельс резко прекратил словословие и спросил: — Вы о чем-то хотели со мной посоветоваться?
«Да, Гитлер действительно прекрасно разбирался в людях, если сумел откопать такого Цицерона», — подумал Шпеер. Раскрыв папку, он извлек из нее несколько исписанных листов, которые разложил на столе:
— Вот схема города, точнее, маршрута проведения траурной церемонии. Естественно, я исходил из того, что собой представляют улицы столицы на данный момент.
— Какой церемонии? — Геббельс совсем забыл, что поручил Шпееру подумать об организации проведения национального траура, а точнее, похорон погибших во время покушения офицеров. — Ах, да… Простите, мой друг. Много работы. Очень много работы. Итак?.. — Он склонился над столом и внимательно все просмотрел. — Довольно любопытно. А почему факелы? Вы что, собираетесь хоронить генералов ночью?
— Нет, герр Геббельс. Вечером.
— Почему именно вечером?
— Насколько я слышал, на ночь намечены факельные шествия.
— Как в старые добрые времена?
— Совершенно верно. Только я бы от данной идеи отказался. Аргумент — авиация противника.
Геббельс хлопнул ладонью по разложенным рисункам:
— Действительно, асы нашего болтуна Германа, — последние два слова он произнес с ярко выраженным сарказмом, — давно уже не главенствуют в небе. Англичане хозяйничают над Берлином, как у себя дома. Впрочем, Геринг отдал им небо еще в начале войны. Что ж, обойдемся без факелов. В таком случае перенесите церемонию на день. Или утро. Разницы не вижу.
— Утро? Хоронить героев нации утром?
Геббельс стушевался: тут он дал осечку. Причем серьезную. Прихрамывая, министр пропаганды принялся мерять кабинет мелкими шажочками, одновременно размышляя над тем, как выйти из сложившейся ситуации. Шпеер не дурак: наверняка отметил промашку любимца Гитлера.
— Конечно, тут вы правы. Тела действительно следует предать земле со всеми почестями. И так, чтобы все берлинцы присутствовали на церемонии. Что ж, пусть будет так, как вы спланировали. Нам, арийцам, и впрямь не пристало прятаться во время священного ритуала. И мы обязательно проведем факельное шествие. — (В этот момент Шпеер даже не удивился — он просто опешил от столь неожиданного и противоположного решения Геббельса.) — А по поводу налета авиации союзников… Я передам Герингу наш план. И не только ему. В конце концов, кто клятвенно заверял нас, что Берлин будет в полной безопасности? Вот пусть теперь и побеспокоится, как сделать так, чтобы ни одна бомба не упала на город во время процессии.
Министр промышленности, решив, что встреча закончилась, хотел было покинуть кабинет Геббельса, но тот задержал его вопросом:
— Альберт, вам известно о том, что фюрер мертв?
Шпеер замер. После секундной паузы ответил:
— Да. Мне об этом сообщили.
— Кто? Впрочем, не отвечайте. Я и сам знаю. Гиммлер. Кто ж еще? Больше некому. Вы ведь с ним встречались? Впрочем, какая разница, — усталый, но цепкий взгляд министра пропаганды впился в собеседника. — И как вы относитесь к тому, что теперь Германией будет руководить «кукла»? Балаганный болванчик?
— Насколько я понял, рейхом будут руководить те же люди, что и при фюрере. За исключением одного человека — самого фюрера.
— Но великого человека! Великого! И в этом вся разница. Однако вы не ответили на мой вопрос.
— Я солидарен с вашим решением: не сообщать Германии о смерти фюрера. Гибели Адольфа Гитлера она бы не перенесла.
— Я рад, что нашел в вашем лице союзника. Присядьте, герр Шпеер. Я вас надолго не задержу. — Сам же хозяин кабинета остался стоять. — Меня в последнее время не покидает одна мысль. Если бы фюрер остался жив, я бы сейчас ни о чем подобном вам не говорил. Но Провидению стало угодно, чтобы наш великий лидер скончался. А вместе с ним, хотим мы того или нет, ушла основная составляющая нашего существования. Да, да, Альберт, вы не ослышались. Нет, рейх останется. Потому что рейх вечен. Но со смертью Гитлера он видоизменится. Так же, как, к примеру, Россия изменилась после смерти Ленина.
— Мне кажется, несколько неудачное сравнение.
— Отчего же? В начале двадцатых годов именно по указанию первого большевика нам была оказана некоторая помощь. И в дальнейшем мы имели с ними, то есть с русскими, довольно неплохие контакты. А вы об этом разве не знали? Ну да не это главное. Смерть фюрера выявила, что наступают новые времена. Как некогда они наступили в большевисткой России. Представьте: если бы Ленин остался жив, разве Сталин занял бы трон? Ни в коем случае. Личностный фактор… Он всегда играл в истории главенствующую роль. Массы — ничто. Толпа — ноль. Вопрос только в том, кто ее поведет? Повторюсь: лично я не сомневаюсь в конечной победе рейха. Но иногда к победе приходится идти окольными путями. Сегодня Германия вышла как раз именно на такой путь. И тут мы подходим к самому ответственному моменту: кто поведет нас по этому пути? Вполне возможно, Берлин падёт. Да, герр Шпеер, я не исключаю подобного исхода. Впрочем, как и вы, человек умный и дальновидный. — Шпеер скромно промолчал. — А что означает потеря Берлина? Это означает конец нынешней слабой Германии. Слабой и безвольной. Такой Германии, которая должна умереть. Никому, и в первую очередь самим немцам, не нужна слабая, изнасилованная Германия. Такую Германию мы отдадим без сожаления. Отдадим для того, чтобы сотворить новый Рейх. Чтобы взрастить новых арийцев.
— Вы думаете, мы проиграем войну? — Шпеер просто не знал, как поддержать разговор.
— А вы думаете иначе? — Геббельс внимательно смотрел на Шпеера: если тот искренен с ним, то предложит свою идею.
— Британцы — цивилизованная нация, — с заметной робостью в голосе проговорил министр промышленности. — Они не позволят себе стереть с лица Земли родину Шиллера, Гёте, Вагнера…