Двадцатое июля — страница 95 из 108

— Ваша дама не получит никакого подтверждения. Ни официального, ни прочего. Переговоров с ней я вести не буду. — Гиммлер надел пенсне и спрятал фланельку. Учитель истории пропал. Перед Керстеном вновь сидел рейхсфюрер. — Я буду разговаривать только с официальным лицом. Когда-то, доктор, вы мне говорили о графе Бернадотте. Фольке Бернадотте. Помните? Насколько мне известно, — а ему это было известно, поскольку информация пришла от Шелленберга, — он сейчас занимает довольно высокий пост в шведском Красном Кресте. Вот с ним вы мне и организуете встречу.

Взгляд Керстена задержался на сухих холеных руках Гиммлера. С тщательно наманикюренными ногтями. «А ведь членам СС запрещено делать маникюр, — мелькнула несвоевременная мысль. — Господи, о чем я думаю? Да ведь он же согласился на переговоры! Неужели ледник начал таять? Нет, конечно, кроме вызволения людей, с ним других дел никто иметь не будет. Ведь он палач. Палач с холеными руками. Дьявол, сдались мне эти руки…»

Гиммлер наблюдал за доктором и думал, сколь долго еще Керстен будет находиться в его услужении. А ведь рано или поздно наступит час, когда от его услуг и от него самого придется избавиться. Такова реальность.

— И поторопитесь, господин доктор. — Гиммлер встал из-за стола, давая понять, что разговор окончен. — Пока я не передумал.

* * *

«Любимая. К сожалению, я не смогу к тебе приехать, как обещал, 29 июля. В связи с произошедшими событиями я вынужден созвать на 30-е число руководителей штабов гаулейтеров. Совещание продлится два или три дня. Нам нужно срочно обсудить вопрос усиления военного потенциала рейха. А потому, повторюсь, я не смогу приехать к тебе раньше, чем 5 августа.

Очень хочу выспаться. Просто мечтаю об этом.

Люблю тебя больше прежнего.

Твой М.»

Борман перечитал письмо к жене Герде и запечатал его.

Он врал. Совещание с гаулейтерами и начальниками штабов по поводу мобилизации новых формирований и создания отрядов местной обороны состоялось два дня назад. Но Борман не мог оставить столицу даже на один день. Неустойчивость власти ощущалась им физически. Ежеминутно. Ежесекундно.

Утром пришло сообщение из Альт-Аусзее. Звонили Гуммель и Шольц. Борман откомандировал их туда с тремя поручениями: проверить, в целости ли «музей фюрера»; насколько он продолжает соответствовать каталогу; заминировать штольню по всему периметру. Приезд Геринга спутал рехслейтеру все карты.

«Жирная свинья! — негодовал Борман. — Впрочем, чего-то подобного от этой дряни и следовало ожидать. Геринг всегда тащит в свою нору все, что попадается ему под руку. Ну да ничего. Хранилище никуда не денется, по крайней мере в ближайшие дни. А там разберусь. Посмотрим, кто из нас первым выпотрошит «соляной мешок».

Но о Геринге пока нужно забыть. Перед рейхслейтером стояла еще одна важная проблема.

Спустя два часа после сообщения из Альт-Аусзее Борману преподнесли еще один сюрприз. На сей раз из рейхсканцелярии. Оказывается, Геббельс начал обхаживать двойника. Точнее, министр пропаганды основательно взялся за Бургдорфа, практически вытесняя его, Бормана, с роли «тени фюрера». Такого поворота событий Борман допустить не мог. Вся продуманная им комбинация могла получить положительный результат только в том случае, если «фюрер» будет ходить под ним, и только под ним. А потому следовало, и как можно скорее, вернуться в бункер. Какие уж тут поездки к жене…

А через час пришло третье сообщение. С еще более потрясающим содержанием. Умер Роммель. От ран.

Борман открыл бутылку коньяка, налил в бокал «на два пальца», сел в любимое глубокое кресло, сделал небольшой глоток, закрыл глаза. Следовало все основательно продумать.

Роммель, на которого он делал ставку в новой игре, умер. Рейхслейтер с силой сжал бокал: фельдмарашал не мог умереть от ран. Ложь! Последняя информация гласила, что раненый должен встать на ноги через неделю, самое большее — через две. Раны прекрасно заживали. Никаких признаков приближавшейся смерти не было.

Итак, кто-то хочет ему помешать. Не важно кто. Важно, что с этого момента каждый причастный к «делу двойника» начинает в игре под названием «Рейх без Гитлера» сольную партию. Хотя нет. Почему не важно, кто это совершил? Как раз именно это и важно. Потому что пойти на подобный шаг и так искусно его провести мог только один человек. Гиммлер. А это означает, что рейхсфюрер решился-таки идти ва-банк. Следовательно, скоро начнется внутренняя война. Хоть и бескровная, но не менее жестокая, чем на фронте.

Борман протянул руку к телефонному аппарату, чтобы набрать номер Мюллера, но тут же передумал. Новая мысль остановила его. А что, если Гиммлер убил фельдмаршала руками «Мельника»?

И второй момент: теперь придется в корне менять план последующих действий. У рейхслейтера на Роммеля имелись определенные виды. О чем последний даже не догадывался. Главу партийной канцелярии крайне интересовало, чтобы командующий продолжил свои едва начавшиеся контакты с военачальниками союзнической группы войск. Потому как он, Борман, собирался в данном диалоге сыграть собственную комбинацию из нескольких шагов. От личного завуалированного участия в переговорном процессе на начальном этапе и заканчивая прямым выходом на американцев. Через промежуточный момент: арест и суд над изменниками рейха. И в тот круг изменников должно было, по планам рейхслейтера, попасть очень большое число людей. Включая, помимо Роммеля, Гиммлера и Геринга.

Смерть фельдмаршала рушила всю комбинацию.

«А если за смертью Роммеля стоит не Гиммлер, а Геббельс? — пришла новая мысль в голову. — «Хромой» иногда такие коленца выбрасывает, что диву даешься». Нет, тут же с сомнением покачал головой рейхслейтер, отпадает. И не потому, что Геббельс на подобное не способен. Просто у него нет такого класса исполнителей. Такие ребята имелись только у «Мельника». Наверное, именно они и провернули данную операцию. Интересно, а с кем сегодня Мюллер? Насколько можно на него положиться?

Рейхслейтер снова приложился к бокалу.

Пока Борману ясно было только одно: тот, кто убил фельдмаршала, не заинтересован в продолжении диалога «Роммель-Эйзенхауэр». А это означало, что тот, кто ликвидировал Роммеля, ищет свои, собственные выходы на Запад.

И еще одно пугало в данном ребусе. Вчера из Швейцарии пришло подтверждение, что Фонд получил очередную партию золота. Как обычно, «рыжьё» положили на хранение в банк на фиктивное имя. Через несколько дней к транспортировке будет готова следующая партия. Но ее отправку, к сожалению, придется приостановить. Борман понимал: после произошедших событий груз нужно пока попридержать. Жаль, конечно, однако мера вынужденная. До тех пор, пока он не вычислит, кто хочет «столкнуть» его, золото должно оставаться в Германии.

* * *

Осмотревшись и не заметив ничего настораживающего, Ким нырнул в темный грязный подъезд. Открыл отмычкой подвал, спустился по лестнице вниз. Отвратительная вонь ударила в ноздри. Прикрыв нос рукой, капитан прошел по полутемному проходу, заваленному разным бытовым хламом, в другой конец дома. Поднялся наверх и оказался в холле последнего подъезда. Приоткрыв входную дверь, Ким посмотрел, что творится на улице. Ждал минут десять. Никого подозрительного. Вышел, обогнул дом, перепрыгнул через штакетник, легким непринужденным шагом пересек улицу и нырнул в подъезд другого, четырехэтажного дома. Здесь находилась явочная квартира Старкова. Подобных квартир за Управлением числилось шесть. Но плюс этой состоял в том, что она по документам считалась «ликвидированной». Как подобное удалось сделать старику, Ким мог только догадываться.

Старков уже находился дома и готовил нехитрый ужин: вареная в «мундирах» картошка, банка американской тушенки (видимо, из командирского пайка), четвертушка черного хлеба. Ким почувствовал, как во рту скопилась слюна: он не ел почти сутки. Все, что отоварил два дня назад по карточкам, оставил больной матери.

Глеб Иванович молча кивнул на стул. Ким сел.

Старков вымыл руки, поставил на стол тарелки, положил вилки:

— Ешь. Заодно и разговор будем вести.

Кима уговаривать не пришлось.

— Итак, — начал Глеб Иванович, — в скором времени нам следует ждать Шилова.

— А если мы ошибаемся и пришлют не его? — спросил с набитым ртом Ким.

— Все может быть. Но в таком случае нас будет тяжело зацепить. Пока же все складывается, как по нотам. Шилова кто отправил в Германию? Фитин. То есть мы. Где он находился перед отправкой через линию фронта? У Рокоссовского. Нет, брат, Шилов просто обязан вернуться в Москву и совершить диверсию.

— Как только Шилов появится в Москве, он тут же придет к нам, — высказал свою мысль Ким, прожевав хлеб.

— Это ничего не меняет.

— Наоборот. Шилов расскажет нам о задании.

— И куда ты пойдешь с этими знаниями? — Ким промолчал. — Во-первых, — продолжил Глеб Иванович, — Абакумову хватит и того, что он к нам придет. Во-вторых, самое неприятное в данной ситуации то, что ни ты, ни я не знаем, изменился Шилов за время, проведенное в Германии, или нет? Связи с ним у нас не было. В последнее время он находился под контролем «Берты». Его могли сто раз перевербовать и переагитировать. В конце концов, он мог сломаться или погореть на том, что вернулся там к своему прежнему ремеслу. У немцев тоже ювелирные лавки имеются. Так что мы должны быть готовы к любому раскладу событий. А посему объявляю боевую готовность № 1. Предупреди мать, что в любой момент можешь в срочном порядке уехать из города. Мы не будем ждать прибытия Шилова в Москву. Мы его встретим первыми, опередив людей Абакумова.

— Каким образом?

Старков задумчиво повертел вилку в руке.

— Есть три способа доставки диверсанта на «материк». Напрямую через линию фронта, по воздуху и водой. Первую исключаем: очень рискованно. Может погибнуть при пересечении фронтовой полосы. К тому же нет никакого смысла сразу сдавать его в руки контрразведки, если та готовится связать нам лапти. По воздуху? Я бы оставил пока этот вариант под вопросом. Шансов выжить значительно больше, конечно, но появление чужого человека в глубоком тылу… Лишние подозрения. Плюс ко всему кто-нибудь все равно увидит самолет… Спрятанный парашют — плохой свидетель. И собакам найти его — делать нечего. Облава. Арест. А им нужно, чтобы он стопроцентно прибыл в Москву. Сам. Без охраны.