ПРОТОКОЛ
Я, нижеподписавшийся Исаак Якоб Блюменфельд, родившийся 13 января 1900 года в Колодяче под Дрогобычем Лембергского воеводства, которое сейчас — Львовская область, еврей, заявляю, что никогда и ни по какому поводу не предавал свою советскую Родину, как не предавал ни одну из своих родин, потому что, прошу прощения, их было пять. Родился я, как уже указал ранее, в прекрасном местечке Колодяч под Дрогобычем и был воспитан как верноподданный Австро-Венгрии. Указанную страну, которая к вашему сведению уже не существует, я считаю своей первой родиной и думаю, что это справедливо. Несколько позже, при обстоятельствах, которые я изложу в суде, когда придет время, не покидая свое родное местечко Колодяч, я оказался подданным Польши — моей родиной стала Речь Посполита. Я признателен своей второй родине за то, что в бытность гражданином Польши женился на Саре, о которой расскажу далее, а она родила мне троих детей — двоих мальчиков и девочку. Я верно служил Польше до того дня, когда мне снова сменили родину. Это произошло 17 сентября 1939 года, довольно внезапно (хоть я опять-таки не покидал свой Колодяч), когда моей Родиной стал великий Советский Союз, которому я честно служил, регулярно платя профсоюзные членские взносы, участвуя в первомайских и октябрьских (по случаю 7 ноября, Дня Великой Октябрьской социалистической революции) демонстрациях, а также регулярно поздравляя знакомых женщин с 8 Марта. Однако случились события, к которым (заявляю это самым ответственным образом) я не имею никакого отношения, и в которых нет ни капли моей личной вины: моей родиной стал Германский рейх, что, признаюсь, мне как еврею, доказанному представителю неполноценной расы, было совсем не по душе. Тогда впервые по не зависящим от меня причинам мне пришлось изменить как свое место жительства, так и документы, чтоб скрыть свою национальность. После моего непродолжительного пребывания во Львове по (чистосердечно признаюсь) подложным документам Хенрика Бжегальски, местом моего проживания стал сначала «спецобъект А-17» в ораниенбургском лесу, затем — пересыльная тюрьма при комендатуре города Ораниенбург Берлинской области и, наконец, концлагерь Флоссенбург (Оберпфальц), где я, заключенный номер У-20-05765, вопреки известному бытовому и иному дискомфорту, на который не жалуюсь, пробыл до конца войны. В данный момент проживаю в Вене по адресу: Маргаретенштрассе, 15, один, без семьи, потому что Саре с детьми было не суждено вернуться из санатория, куда я лично проводил их в июне 1941 года. Должен также уточнить, что имею разрешение на постоянное проживание в Республике Австрия (вид на жительство), а также расписки о внесении налогов и такс, согласно законам Австрии, но был бы благодарен Богу, если бы мне представилась возможность еще раз посетить свой родной Колодяч под Дрогобычем в Львовской области СССР.
С полной ответственностью заявляю уважаемому гражданину следователю советской военной комендатуры города Вена, что мои инициалы I.J.B. (Исаак Якоб Блюменфельд) и инициалы коменданта спецобъекта А-17 Иммануила-Йохана Брюкнера (I.J.B.) совпадают совершенно случайно, по причине чего, страшно извиняюсь, но я не являюсь никаким военным преступником.
Собственноручно написано и подписано Исааком Якобом Блюменфельдом.
Вена, 12 сентября 1945 г.
Итак, брат мой, мрачные тучи над моей головой сгустились, потому что к доказательствам моего предательства родины было прибавлено сокрушительное доказательство того, что я как человек, отправивший своей подписью на смерть троих узников концлагеря, являюсь и военным преступником. Если исключить отклоненную апелляцию моего служебно назначенного адвоката о проведении графологической экспертизы, что, по мнению обвинения, было бы напрасной тратой времени, то оставался еще один довод: я мог быть или евреем, или военным преступником! Но майор Грибов, военный прокурор, был человеком опытным (давали себя знать уроки великого государственного обвинителя Андрея Януарьевича Вышинского) и сумел совместить несовместимое.
Я не признал себя виновным, что было роковой ошибкой с моей стороны, потому что искреннее раскаянье, может, смягчило бы сердца особой тройки, которая без малейших колебаний со всем пылом революционного пафоса впаяла мне 10 лет исправительно-трудовых лагерей.
Итак — «шнат шмитта», все сначала!
А Ты, Господи мой Яхве, вершитель иудейских судеб, простерший защитную длань над головами избранного Тобой народа, не шепнул ли бы Ты мне на ухо — где твои окна?
А сейчас, брат мой, друг мой, разверни карту Евразии и найди на ней Уральские горы, границу между двумя континентами. Затем проведи пальцем дальше на восток, пересеки реку Обь, первую из великих сибирских рек. Продолжай свой путь на северо-восток и пересеки вторую великую реку — могучий Енисей, а затем, восточнее, — и Лену. Дальше мой маршрут идет все на северо-восток, за золотоносную реку Индигирку до скалистых берегов бурной реки Колымы. Спустись по ее течению к Северному Ледовитому океану до города Нижнеколымска у подножия дикого Колымского хребта, который смело можно назвать краем советской географии, так как за хребтом — только Усть-Чаун и Чукотка у Берингова пролива. Дальше двигаться не стоит, потому что попадешь на территорию Соединенных Штатов Америки. Здесь проходит 80-я параллель, и если из любознательности пройти по ней по часовой стрелке, то в обратном моему направлении тебе предстоит знатное полярное кругосветное путешествие по нашей планете: через Баренцево море, остров Новая земля в Карском море, мыс Нордкап (крайнюю северную точку Скандинавского полуострова), через центр ледяной Гренландии и далее, по легендарному маршруту Амундсена, мимо форта Юкон (которому до сих пор снятся золотые джеклондоновские сны), через Чукотское море, чтобы снова ступить на советскую землю, где как раз напротив Медвежьих островов сияет родное созвездие исправительно-трудовых лагерей. Под созвездием я подразумеваю красные пятиконечные звезды над строго охраняемыми воротами с караульными вышками из нетесанных сосновых бревен. А невзрачный заморыш на продуваемых ледяным ветром скалах, прикипевший взглядом к белому безбрежью Севера — это я, з/к 003-476-В, или проще говоря — заключенный лагеря Блюменфельд Исаак Якобович, предатель своей советской родины и по совместительству — нацистский военный преступник.
Прости, что повторюсь, утверждая, что не берусь оценивать весь лагерный архипелаг во всей его невообразимой пестроте и многообразии, подробно описанный русским парнем Солженицыным и другими, куда более талантливыми, чем я, бытописателями. Не могу и поклясться, что все то, что я здесь видел и пережил, аналогично тому, что видели и пережили другие, скажем, в другом лагере в пятидесяти, пятистах или пяти тысячах километров отсюда. Потому что эти ИТЛ различались по своему режиму, составу и предназначению — так, порой заключенные, работавшие на золотых приисках или в вольфрамовых рудниках за Анюйским хребтом, пользовались большей свободой и получали лучшую кормежку, чем дряхлые инвалиды, ветераны гражданской войны, в каком-нибудь задрипанном Доме престарелых в Костроме. Из других мест в наш лагерь поступали (сообразно неведомым и никогда не разгаданным мною схемам перемещения и переселения) лагерники с шатающимися зубами и кровящими от цинги деснами, не говоря уж о тех, у кого прядями выпадали волосы и опухали железы, попадавших к нам с урановых рудников, на которых выживали единицы.
И тут же могу привести тебе в пример их полную противоположность: бездельников, пользующихся, согласно Женевской конвенции, особым статусом как кавалеры Железного креста с Дубовыми листьями, о которых я уже упоминал и которых известное время обслуживал. Или так называемую лагерную аристократию, работавшую в «почтовых ящиках» — засекреченных поселках в тайге (созданных для сверхсекретных опытов и создания новых производственных и прочих технологий), не обозначенных на картах, без адреса, с одним лишь почтовым кодом.
Ты ошибешься, решив, что все здесь получили приговор за политические деяния: в этот лагерный коктейль вливались обильные потоки участников сибирских и кавказских банд, грузинских спекулянтов и абхазских контрабандистов, сводников, профессиональных игроков и просто неисправимых московских воров-карманников и деклассированных элементов, объявленных отбросами советского общества, а наряду с ними — ручейки проституток и бандерш, содержавших подпольные игровые притоны и бордели. И рядом с ними, в том же коктейле, были поэты и философы, биологи и мировые светила «реакционных буржуазных лженаук — генетики и кибернетики», театральные режиссеры и кинозвезды. И ты снова ошибешься, если решишь свести их всех к общему знаменателю «антисоветские элементы»: там, в лагерях, порой с непримиримой враждой в буквальном смысле вцеплялись друг другу в глотки участники гражданской войны, воевавшие одни — на стороне белых, а другие — на стороне красных, которых на одно-два десятилетия выпускали на свободу, а потом по малейшему поводу или без такового сажали обратно. Ты мог бы стать свидетелем яростных теоретических споров между троцкистами и сталинистами, увидеть на одних нарах инженеров великих строек первых пятилеток и саботажников с тех же строек, непримиримых антикоммунистов и кадровых большевиков, коллаборационистов, сотрудничавших с оккупантами, но не заслуживших все-таки пули в лоб, и подпольщиков или участников Сопротивления, а также участников гражданской войны в Испании, оказавшихся здесь по неведомым им причинам.
— Не пытайся понять схему, скрытую логику всей этой каши, — сказал мне, присев на отполированный льдами и ветрами скальный выступ, Марк Семенович Лебедев, мой новый друг и сосед по нарам — молодой мужчина с седой головой, музыкальные комедии которого я смотрел еще в Колодяче. — Схема отсутствует, если не считать, что каша уже сама по себе — схема, генетически запрограммированная основа режима, причем не только в лагерях, а везде. В отличие он немецких концлагерей, в наших не существует правил игры, как нет их и на свободе, в обществе. Нацисты предварительно огласили свой идейный ассортимент и строго, до последней секунды, его придерживались: какие народы подлежат «окончательному решению», какие должны стать удобрением для арийской расы, а какие — верными союзниками арийцев. Ясные и точные критерии, предварительно заявленные — конечно, бесчеловечные и идиотские, бесспорно — бездуховные и варварские, но критерии. А мы объявили строительство общества братства, гуманизма и справедливости и запели о том, что «другой такой страны не знаем, где так вольно дышит человек». А затем, в духе марксистского тезиса о свободе как осознанной необходимости, осознали необходимость лагерей, тотального доносительства и страха. Правил игры не существует — но, может, это и есть правило, даже, как мне кажется, спасительное для народа правило?. Ты меня понимаешь?