И ведь не поспоришь. Во-первых, потому что спорить с Козетом – это как против ветра… брызгать. А во-вторых, все отлично понимают бессмысленность производимых нами телодвижений. Да и отрыв от семейных обязанностей у меня закончился после соревнований, вновь я под маминым колпаком. Не стоит напрасно беспокоить родителей своим долгим отсутствием.
– Слушаюсь, начальник. Не извольте беспокоиться, ваше благородие.
Ноль эмоций.
– Пока здесь, проверь-ка вон тот переулочек. Где колонка. Видишь? Там два хмыря каких-то терлись у крыльца. «Синяки», скорей всего. Ты все же глянь…
– Угу! Я «флешку» возьму на всякий случай?
– Бери. Сильно не мелькай только…
Это уже едва донеслось мне в спину. Мог бы и не говорить.
По поводу «флешки». Если наш кустарный светошумовой боеприпас считать оружием (впрочем, а чем же еще его считать?), то «флешка», как с моей легкой руки называют уже эту гранату даже местные аборигены во времени, это единственное оружие, которое мне позволительно выносить на люди. Своеобразное поощрение за идею.
И на том спасибо.
Сегодня я в своем излюбленном рыжем прикиде. Прибавил еще к стандартной маскировке россыпь веснушек около носа да слегка оттопырил уши при помощи клейких марлевых валиков. Кстати, довольно неприятные ощущения, но… красота требует жертв. Потому как… страшная она сила.
Весь такой красивый, демонстрируя всем видом скучающую беспечность, приближаюсь к искомому переулку. Возле водяной колонки какие-то не очень чистые карапузы пытаются отмыть такого же чумазого котенка. Звереныш шипит и отчаянно царапается. Карапузов это не сильно напрягает. Они не останавливаются. Прохожу мимо. Неопрятная тетка смачно выплескивает грязную воду из ведра прямо на улицу. Не глядя! Повезло мне, не успел подойти близко. Огреб бы помоев по самые ноздри. Здесь это просто. Старый дедок нарезает молодую травку около забора. Для кроликов, скорей всего. В противовес помоям – пасторальные мотивы. Рядом три девчонки прыгают на «резиночке». Через дорогу напротив ветхая старушка вытаскивает из калитки за веревку облезлую козу с жуткими рогами. На выпас. Идиллия!
Короче, жизнь бьет ключом.
Вижу хмырей. Типичные люмпены. Небритые, в трениках, лет под сорок каждому. Между прочим, сейчас – рабочее время. А на дворе – развитой социализм. И получается, что мужички-то обязательной трудовой деятельностью себя не сильно-то и обременяют. Тунеядцы, как это сейчас называется. Они что-то горячо обсуждают около обшарпанных ворот самого облезлого в переулке домишки.
Я приблизился, будто невзначай встал за густым кустом сирени и навострил уши.
– Дык… нету! Было бы – не дал бы, что ли?
– Ты пошукай, пошукай. В карманах-то.
– Ну глянь. Вот еще гривенник…
– Ага! А ежели потрясти?
– Грят, не хватает.
– А ну стукни еще Фиксе. Не слышит, что ль?
– Фи! Кса!
– Ты чего орешь?!
– Дык… сам сказал.
– Постучи, сказал. Не ори!
– Дык…
Более или менее понятно. На троих соображают. Не наши клиенты, хотя гляжу – у одного ручки-то в наколках. Сидел, стало быть. Типичный бич – бывший интеллигентный человек. Среда опустившихся индивидуальностей. Предтечи бомжей. Впрочем, не так просты эти ребята, как выглядят. И мозги хоть и проспиртованы напрочь, но в нужных направлениях качают неплохо. Пожалуй, подойдут для отчета. Все равно наша операция – сплошной формализм.
– Дяденька! Рупь не разменяешь?
Вот это реакция! Кто сказал, что «синяки» тормознутый народ? Вмиг развернулись на священное слово «рупь». Разве что охотничью стойку не сделали по-собачьи.
– Дык… Давай, малой… Че ж не разменять-то? Давай рупь свой.
И бочком по-крабьи – к лопуху-малолетке.
– А у меня с собой нету, – огорчил я охотников за сокровищами. – У нас тут, в развалках, захоронка. Общак наш пацанский. Так я сейчас и принесу. Мелочь просто нужна… на мороженое…
Переглянулись.
– Так неси. Мороженое – это правильно. А то проводим давай. Мало ли кто гроши твои отнять захочет? Так мы не дадим…
Второй яростно мотает косматой головой. Мол, точно не дадим. Живота своего не пожалеем…
– Та я сам. Не надо, дяденьки, – изображаю наивную детскую недоверчивость. – Вы тут, снаружи подождите, возле дома. А я рупь-то и вынесу.
Специально второй раз озвучиваю мантру «рупь», чтобы у клиентов от вожделения окончательно снесло башню.
– Так давай-давай! Неси. Вот мелочь-то…
Я разворачиваюсь и двигаю в сторону нашего засадного полка. Краем глаза отмечаю, что мужики, всем видом демонстрируя равнодушие, все-таки по сантиметру смещаются в мою сторону. А то и по метру, когда я отворачиваюсь…
Не спешу. Нарочно не даю им оторваться. Даже шнурок один раз перевязал, позволяя мужикам значительно сократить дистанцию. Потом захожу в наш облюбованный домик, легкомысленно не закрывая за собой обветшалой двери. Там Козет, незаметно выглядывая из окошка, с любопытством наблюдает за всеми уличными эволюциями. Славик – в соседнем помещении, контролирует через пролом в стене другую сторону дома.
Отойдя чуть в сторону от входа, чтобы не зашибли, присаживаюсь на какую-то рухлядь и заявляю жизнерадостно:
– Принимай аппарат, Сан-Саныч. Махнул не глядя.
В тот же миг к нашей теплой компании с грохотом присоединяются еще два клиента, чуть не снеся с петель остатки многострадальной двери. И тут же, не успев даже толком изумиться, оказываются в положении лежа на пузе, левой щекой в пол. Второй – на пару мгновений позже первого: Славик долго добирался из другой комнаты.
– Что за…
– Тихо будь.
– Больно… коленом жмешь…
– Руки за спину. По одной. Вот так.
Щелкнули наручники. Можно разговаривать.
Молодого, без наколок, Славик увел в соседнюю комнату, а матерого бича Козет прислонил к стенке, слегка встряхнул для убедительности и уселся на табурет напротив, молча и выразительно того рассматривая. Есть у нас такая психологическая метода – держать зловещую паузу до упора. Иногда объект сам соображает, что нужно сказать. Без лишних подсказок.
Этот соображал слабо.
– Вы че беспредельничаете? А? Вы кто вообще?
Молчание ему в ответ.
– За что повязали? Вам че надо? – начинает нервничать клиент. – Ты чего молчишь? Не молчи, ментяра!
И только ветер в камышах…
– Да что я сделал? За что пакуете?! – Уже что-то похожее на истерику. – Менты поганые!!!
И ножками поскрести по грязному полу.
Сан-Саныч только вздохнул печально. Многозначительно потер лоб, почесал за ухом, ну а потом все-таки соизволил открыть рот:
– А ты с чего взял, что мы менты?
– Ап… А… к-кто?
– Конь в пальто. Ты это, мил-человек, обзовись-ка для начала. А затем я тебе чего-то покажу, интересное.
– Дык… Лычка я… Лычок можно…
– Слышь. Мне на кой кликуха твоя поганая? По-человечески тебя как кличут?
– Кузей… Кузьмой… Ильин Кузьма… Тимофеевич… Но ты зови меня просто – Кузя…
Я хмыкнул. Говорю же – эти бичи только прикидываются дебилами. На самом деле очень и очень непростые ребята. Те еще юмористы.
– Ладно, Кузьма Тимофеевич. Слушай тогда сюда. Мы и вправду не из милиции. Вот, глянь корочку. Видишь? Три буковки волшебных? Правильно цепенеешь, читать, значит, не разучился. «Контора глубинного бурения». Посему расклад твой таким будет: отвечаешь всего лишь на один вопрос, а дальше – или на свободу с чистой совестью и лишним рублем в кармане, или к твоим друзьям-ментам с нашей сопроводиловкой. Статья двести девятая УК, в курсе? Тунеядство. Думаю, органы внимательно отнесутся к нашим рекомендациям. Вдумчиво и с воодушевлением. Веришь?
Бич Кузьма Тимофеевич задумчиво повел косматой головой.
– Браслеты сними.
Козет без лишних слов отстегнул наручники. Тема пошла. Джентльмены приступили к серьезному разговору.
– Спрашивай.
– Спрашиваю. Вы народ наблюдательный и осторожный. Согласно вашему бичевскому естественному отбору иначе и не выжить. Про Дарвина слыхал? Так это и про вас тоже. Хорошо, что слыхал. Тогда ответь: ПРОИСХОДИТ ЛИ В ГОРОДЕ ЧТО-ТО НЕОБЫЧНОЕ В ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ? Имеется в виду – по вашей, по блатной части. Такое, что начинает вас тревожить и беспокоить. Всю вашу шайку-лейку. И кто за этим стоит? Ты только, Кузя, не спеши с ответом. Подумай, есть время. И говори по делу.
Начинаю все больше уважать Козета. Каково про Дарвина завернул!
Кузя потер запястья, подержал для солидности паузу, потом выдал:
– Дык… два вопроса задал, начальник. Рубля маловато будет…
Теперь мы оба с Сан-Санычем хмыкнули. Молодец, мужик. Не пропадет в жестокой мясорубке эволюционного отбора.
– Если дело скажешь – трешка с меня. Если горбатого лепить начнешь…
– Да не стращай, начальник. Я при понятиях. Мне с вашей Конторой горбатого не с руки лепить. Соображаем немного. Короче – в курсе я, о чем ты спрошаешь. Есть такая маза. Год иль полтора как. Значит, так, слушайте… курить есть?
– Ты не борзей.
– Да ладно, просто спросил. В общем, слушай. Появился, как ты говоришь, по нашей части, фартовый один. Молодой. Только такой, что нам, старикам, три форы даст. Резкий, прокрученный. Погоняло – не то Карбованец, не то Гривенник, не буду врать. Так вот, чем промышляет – никто не знает, как выглядит – никто не видел, где обитает – кто знал, того уж нет. Но слухи идут верные – башли (деньги) рубит только в путь. И крови не боится.
– Есть жмуры?
Кузя укоризненно посмотрел на Сан-Саныча:
– Начальник! Ты уж меня совсем за ссученного не держи. И знал бы – не сказал. Разговор про слухи, про то, что люди говорят. А я тут вообще не при делах…
– Ладно, продолжай.
– Дык… и все! Нема что продолжать-то. Вроде все сказал. Сам просил – по делу токмо.
– Откуда он? Где чалился? По какой масти?
Кузьма Тимофеевич хитро осклабился. Потом сокрушенно мотнул головой:
– Знал бы – раскрутил бы тебя на пятерик, начальник. Только повезло тебе. Не в курсах мы. Шифруется Карбованец, или Гривенник. О нем и слухи-то пошли, когда он себе подельников набирал. Потом – только круги по затону…