ром шотландские золотые и серебряные монеты можно обменять на английские деньги, чтобы купить продукты и предметы первой необходимости.
Сесил проиграл, а Мария торжествовала. 15 июня, когда Мейтланд вернулся в Эдинбург, она поделилась с Рэндольфом своей радостью и сказала, что это лучшая из всех новостей за последнее время. Елизавета скрепила соглашение присланным портретом.
Мария показала портрет Рэндольфу и несколько раз спросила: «Похож ли он на лицо королевы, Вашей госпожи?» Он ответил, что совсем скоро она сама сможет судить об этом и «обнаружит большее совершенство, чем может передать искусство человека».
«Это, — ответила Мария, — мое самое большое желание с тех пор, как у меня появилась надежда». Ее переполняла радость. «Господь свидетель, — сказала она, — я уважаю ее всем сердцем и люблю как родную сестру». Слова, которые использует Мария, показывают, что она психологически настроилась на успех встречи.
Но ее вновь ждало разочарование. 15 июля, через девять дней после того, как Елизавета впервые согласилась на встречу, английская королева передумала. Встречу отложили на следующий год из-за трагических событий во Франции. Сесил добился своего. Сидни, уже назначенный для сообщения этой новости Марии и получивший инструкции, выехал из Лондона 16 июля. Он прибыл в Эдинбург 21-го числа, но Мария была больна и не приняла его. Лорд Джеймс Стюарт и Мейтланд уже слышали новость. Они сообщили Марии, которая «так расстроилась, что весь день провела в постели», отказываясь выходить и с кем-либо разговаривать. На следующий день она приняла сэра Генри «с великой печалью… которая проявлялась разными способами, не только в словах, но также в выражении лица и влажных глазах».
Но худшее было еще впереди. Когда через три месяца во Франции начнется первая в истории религиозная война и Англия вторгнется в Нормандию, выступив на стороне гугенотов против семьи Гизов, о встрече королев уже не могло быть и речи.
Гражданская война во Франции разразилась не потому, что Екатерина Медичи, которая по-прежнему была регентом, выступила против гугенотов, что было вполне ожидаемо, а потому, что она перестала их поддерживать. После того как корона перешла к ее десятилетнему сыну Карлу IX, Екатерина стремилась вытеснить Гизов и разрешить религиозные противоречия, умиротворяя гугенотов. У нее не было выбора, потому что гугеноты быстро приобретали влияние не только при дворе, но и по всей стране. Политика Екатерины, позволившей протестантам свободно молиться у себя дома, принесла плоды. Два главных лидера гугенотов — Людовик, принц Конде, и Гаспар де Шатильон, адмирал Колиньи, — были достаточно могущественными, чтобы сдерживать своих сторонников. Неприятности начались после того, как гугеноты потребовали права публичных богослужений, а Гизы сумели привлечь на свою сторону Антуана, номинального короля Наварры, и брата Конде.
Антуан Наваррский был лейтенант-генералом и командовал королевской армией. Заключив с ним союз, Гизы, казалось, вернулись к власти, что заставило их противников поднять мятеж. Гугеноты во главе с Конде захватили город Орлеан, а затем Анже, Тур и Блуа. Когда под ударами их армии пал Лион, Екатерине пришлось сделать обратный политический ход. Она снова обратилась к коннетаблю Монморанси и герцогу де Гизу, которые согласились забыть о разногласиях и обратились за помощью к папе римскому, герцогу Савойскому и королю Испании Филиппу II. Гугеноты, со своей стороны, апеллировали к королеве Елизавете и лорду Сесилу.
Мария оказалась меж двух огней. Если она объявит о поддержке семьи Гизов, то в конечном счете может оказаться противницей Елизаветы в войне. В случае союза с английской королевой Марию обвинят в предательстве семьи и религии, в помощи еретикам, которые подняли мятеж против законного правителя.
Елизавета тоже попала в не менее затруднительное положение. Она понимала, насколько опасно настраивать против себя одновременно Екатерину Медичи и Филиппа II. В результате она могла оказаться протестантской парией: королевой-еретичкой, которая всегда поддерживает бунтовщиков, выступающих против правителей и идеи монархии. Елизавета прекрасно знала, как рисковал Сесил в Шотландии во время мятежа лордов конгрегации.
Сесил был в отчаянии: Елизавета склонялась к тому, чтобы проигнорировать просьбу гугенотов. На помощь пришел его союзник Трокмортон, который знал, какую карту сейчас следует разыграть. В письме к Елизавете он намекнул, что гугеноты имеют все шансы на успех на севере Франции. Если отправить им помощь, то можно поднять восстание в Кале, который, к глубокому сожалению Елизаветы, требовалось вернуть Франции — таковы были условия Като-Камбрезийского мирного договора.
Это была прекрасная возможность помочь единоверцам и вернуть утраченные территории. Но если война неминуема, встречу королев следует отложить.
Елизавета очень хотела вернуть Кале — или захватить любой другой порт на побережье Ла-Манша. Ведущая роль теперь принадлежала ее фавориту, лорду Роберту Дадли, который начал переговоры с принцем Конде и отправил своего зятя Сидни специальным посланником во Францию. Пик дипломатической активности Дадли пришелся на май и июнь, именно в тот период, когда Мейтланд пытался уговорить Елизавету встретиться с Марией. Затем, 17 июля, через одиннадцать дней после того, как Елизавета пошла наперекор Сесилу и согласилась на встречу, и через два дня после того, как она передумала, все решилось. Дадли сделал доклад Тайному совету, решением которого стало военное вторжение во Францию.
20 сентября в Хэмптон-Корте было заключено соглашение с делегацией Конде. В помощь гугенотам Елизавета обещала шеститысячную армию, а также заем в сумме 140 000 крон, а взамен получала Гавр — до тех пор, пока не вернет себе Кале.
Мария наблюдала за этими событиями с растущей тревогой и отчаянием. Поскольку встреча королев откладывалась, она решила привести в исполнение планы на лето, которые отложила ради Елизаветы: королевский визит на северо-восток Шотландии, чтобы познакомиться с той частью страны и показать себя живущим там подданным. Это было очень разумным решением, хотя Мария предприняла поездку только ради сохранения лица.
Она начала со Стирлинга, посетив по дороге Перт, Глэмис и Эдцелл. В конце августа Мария добралась до Абердина, но путешествие оказалось трудным. По свидетельству Рэндольфа, оно было «тяжелым, мучительным и очень долгим, погода отвратительной и холодной, а все продукты очень дорогими, казалось, что пшеница так и не созреет».
Путешествие приобрело зловещий оттенок. Хантли пребывал в опале, поскольку возражал против предполагаемой встречи Марии и Елизаветы. Подобно многим лордам из числа католиков, он глубоко презирал политику примирения с Англией, которую считал троянским конем лорда Джеймса и его союзников. Он был обижен еще и потому, что считал себя обманутым. Он в течение нескольких лет управлял графствами Мар и Морей в интересах короны до тех пор, пока Мария не пожаловала их лорду Джеймсу. Первое в начале 1562 г., а второе в сентябре, в обмен на первое.
Королева разгневалась на него, когда приблизилась к Абердину. Хантли вышел ей навстречу, но привел с собой полторы тысячи вассалов, тогда как ему было приказано ограничиться сотней. Столкновение стало неизбежным, когда Мария прибыла в Инвернесс и обнаружила, что начальник крепостного гарнизона отказался — вероятно, по приказу Хантли — открывать перед ней ворота.
Хантли, которого называли «петухом севера», был самым влиятельным землевладельцем на северо-востоке страны, уступавшим только Аргайлу, земли которого находились немного западнее. Убежденный сторонник Марии де Гиз, он был назначен канцлером после убийства кардинала Битона. Дискредитированный за сопротивление политике централизации, проводимой регентом в горных районах, Хантли присоединился к лордам конгрегации, но неохотно, без энтузиазма. В конечном счете Хантли настроил против себя обе стороны, особенно лорда Джеймса, которому он неблагоразумно похвастался, что сможет вернуть мессу в трех графствах.
По совету коварного брата, которому Мария теперь официально пожаловала графство Морей, она решила, что не будет терпеть неподчинение Хантли. Когда ее не пустили в замок Инвернесс, она провела ночь в городе, но на следующий день вернулась с вооруженным отрядом. Мария захватила замок, приказала повесить капитана и выставить его тело на всеобщее обозрение.
Хантли по-прежнему был в Стратбоги и старался вести себя тихо. Он боялся лорда Джеймса и хотел опередить его, разлучив Марию со своим соперником. Когда она возвращалась в Абердин, Хантли решил захватить королеву на переправе через реку Спей. Его отрядом командовал один из младших сыновей, сэр Джон Гордон, которого уже разыскивали за побег из тюрьмы. Но Марию вовремя предупредили. К переправе она подошла с отрядом из трех тысяч человек, тогда как у сэра Джона была только тысяча. Они прятались в лесу в двух милях от реки, но при приближении королевской армии обратились в бегство.
Мария торжествовала. Она отразила попытку похищения.
«Уверяю Вашу честь, — писал Рэндольф Сесилу, — что никогда не видел ее счастливее, чем в ходе этих приключений. Я никогда не думал, что найду в ней столько силы характера». Королева жалела, что «она не мужчина, и не знает, что значит проводить ночь в полях или же идти по крепостной стене в кольчуге и шлеме, со щитом и мечом в руке».
Рэндольф поддался всеобщему волнению. Как посол он должен был сохранять нейтралитет, но признавался в письме: «Возможно, Вам будет приятно узнать, что, когда многие были преисполнены чувства долга, мне было стыдно сидеть без дела и уподобляться остальным». Он был явно разочарован, когда люди Хантли бежали. «Какие славные удары могли быть нанесены в тот день, когда каждый сражался перед благородными очами королевы и множества прекрасных дам».
Похоже, Рэндольф считал путешествие Марии чем-то вроде эпизода из средневекового рыцарского романа. Когда он добрался до Абердина, его мнение изменилось. Марию развлекали «спектаклями, пьесами, интермедиями и всем, что только можно было придумать». Но места для постоя не хватало, и Рэндольфу пришлось делить комнату с Мейтландом. Впоследствии он с ужасом узнал, что Хантли планировал напасть на город, сжечь дом, где он остановился, и убить Мейтланда во сне.