Дополнительным препятствием для Марии стало то обстоятельство, что немногие короли или правители соглашались в первый раз жениться на вдовах, обычно предпочитая выбирать их в качестве вторых или последующих жен после того, как первый брак уже обеспечил наследников. На другой чаше весов лежали юность и красота королевы Шотландии, а также ее приданое, то есть королевство. Марии было всего двадцать — самый расцвет молодости и красоты. Теперь, когда она решила снова выйти замуж, предстояло найти кандидата, наилучшим образом соответствующего ее политическим и династическим целям.
До сих пор главными советниками Марии были лорд Джеймс Стюарт, теперь граф Морей, и его союзники, которых она назначила в малый кабинет. Их политика была направлена на поддержание мира с Англией с помощью поисков «среднего пути», в результате которого королеву Шотландии признают наследницей Елизаветы. Сохранение мира, в свою очередь, даст лордам из числа протестантов гарантию сохранения религиозного status quo.
Но разногласия между Елизаветой и Сесилом относительно Марии усиливались. Сесил ворчал, что королева стремится привлечь Марию «мягкостью и выгодой», не уделяя должного внимания безопасности своей и государства, а Елизавета шутила, что ее первый министр озабочен ее «сохранностью» больше, чем она сама. Убежденность Сесила в международном заговоре католиков и Гизов превратила его в самого яростного и непоколебимого противника Марии, тогда как Елизавета, упорно отказывающаяся назвать наследника из опасений, что это ускорит ее собственную смерть, благосклонно относилась к претензиям Марии, предпочитая ее другим кандидатам.
Когда Мейтланд вновь приехал в Лондон, Сесил испугался, что если Мария, разочарованная срывом встречи с Елизаветой, теперь начнет искать мужа в Европе, то права на английский престол снова превратятся в ее главный актив, более весомый, чем ее собственная страна. Самая большая опасность состояла в том, что если папа римский или Филипп II поддержат ее претензии, поскольку папская булла, объявляющая Елизавету незаконной королевой, будет равносильна призыву английских католиков к мятежу. Даже Сесил признавал, что официальная протестантская реформация едва затронула север Англии и Уэльс, и поэтому следовало опасаться папской или испанской интервенции. Большинство англичан все еще были католиками. Более того, обычаи и ценности знати и землевладельцев были неразрывно связаны с правилами наследования титула и собственности, и лишь немногие за пределами близкого круга Сесила согласились бы с тем, что религия выше права собственности, когда речь идет о наследовании трона.
Приступив к поискам претендента на свою руку, Мария сменила круг своих ближайших советников. Период укрепления власти Морея закончился. Мария избавилась от иллюзий на его счет. А после того как политика «среднего пути» потерпела неудачу, королева стала подозревать, что Морей организовал уничтожение Хантли исключительно ради собственной выгоды, поскольку был заклятым врагом Гордонов и соперником в борьбе за графство Морей с его обширными земельными владениями. Елизавета и Сесил были довольны, что Мария неожиданно обрушилась на самое влиятельное католическое семейство в Шотландии, но ничего не сделали, чтобы вознаградить ее. Наоборот, когда Мейтланд отправился в Лондон, Сесил составлял черновики закона, исключавшего ее из очереди наследников на английский престол.
В январе 1563 г. Мария отозвала Мейтланда из Лондона, заявив, что назначает его своим главным советником. Она уже окончательно простила его за прежние интриги с Сесилом. Будучи убежденным протестантом, а значит, человеком, религиозные убеждения которого значительно отличались от религиозных убеждений Марии, он до сих пор доказывал свою верность монархии. Чувство долга побуждало Мейтланда с готовностью принять роль королевского слуги, что делало его более ценным для Марии, чем Морей, грубоватые, но раздражающе высокомерные манеры которого все чаще вызывали ее неудовольствие. Она также считала, что ее незаконнорожденный брат слишком склонен к манипулированию и слишком амбициозен, чтобы оправдать ее ожидания. Более того, многолетнюю дружбу Мейтланда с Сесилом Мария теперь могла использовать в своих интересах.
При этом Мария предоставила Морея воле судьбы. Она назначила коварного и вероломного Мортона на должность канцлера вместо Хантли. Королева еще не осознала степени его двуличия. Протестант Мортон был слишком продажен и распутен, чтобы присоединиться к Ноксу и кальвинистам. Мария знала, что Мортон поддерживал мятеж против ее матери, но его участие было признано незначительным. Повысив его, Мария рассчитывала добиться лояльности влиятельного клана Дугласов и в то же время создать противовес Морею, который, по всей видимости, был недоволен своим отдалением от королевы.
Мария начинала укреплять свою королевскую власть. Она пыталась контролировать фракции аристократов, создав широкую коалицию советников, что в будущем позволит ей проводить жесткую политику в отношении Елизаветы и Сесила, поскольку теперь она пользовалась более широкой поддержкой в стране, чем прежде. Чтобы помочь в создании этой коалиции, она попросила Мейтланда порекомендовать несколько новых членов суда и Тайного совета. Среди них были и католики, например Атолл, и протестанты, в частности лорд Рутвен, что соответствовало цели Марии — поддерживать идеалы служения и верности короне, которые были выше фракционных разногласий.
Далее Мария предприняла попытку поднять влияние в Европе. В конце января она написала два письма. Одно предназначалось дяде, кардиналу Лотарингскому, а другое — папе римскому. Она просила дядю замолвить за нее слово перед понтификом. Само послание нельзя было доверить бумаге, но его цель очевидна — сделать Марию более привлекательной для претендентов на ее руку из числа католиков. В письме к папе римскому она называла себя «самой преданной дочерью», дядя которой лично объяснит «состояние наших дел» и «нашу нужду в помощи и расположении Вашего святейшества».
13 февраля Мейтланд отправился в Лондон и Париж, снабженный двумя наборами инструкций. Первый относился к позиции Марии относительно французских религиозных войн после того, как английские войска высадились в Нормандии. Она предложила себя в качестве независимого арбитра. Это был явно неудачный шаг, — хотя возможно, просто дипломатическая хитрость. Елизавета решительно поддерживала гугенотов и на этом этапе не рассматривала вопрос о посредниках, а для Екатерины Медичи война складывалась слишком удачно, чтобы думать о мире.
Второй набор инструкций имел отношение к дебатам в английском парламенте. Если интересы Марии будут ущемлены, Мейтланд должен настаивать на праве выступить и выразить свой протест, чтобы ее претензии были официально зарегистрированы. Вряд ли это была уловка, но парламент в любом случае не стал бы его слушать. Сесил позаботился о том, чтобы в парламент было избрано как можно больше протестантов, а затем предоставил слово своим друзьям. Сэр Ральф Садлер — посланник Генриха VIII, всегда восхищавшийся маленькой Марией, несмотря на то что был обманут ее матерью, теперь обрушился на нее с нападками, которые носили националистический оттенок. «Теперь если эти гордые, нищие шотландцы, — сказал он, — с таким презрением отвергают превосходство Англии… почему мы должны признавать их превосходство или соглашаться на то, что шотландец будет наследником короны нашего государства?»
Последние указания, доставленные Мейтланду в марте курьером, требовали от него вступить в переговоры сначала с Альваресом де Куадра, епископом Аквилы и испанским послом в Лондоне, а затем с родственниками Марии во Франции, предложив брак Марии и дона Карлоса, сына и наследника Филиппа II. Такова была цель Марии. Дона Карлоса очень хотела семья Гизов после смерти Франциска II, но их планам тогда помешала тайная дипломатия Екатерины Медичи. Тогда Мария не проявила никакого интереса к замужеству, потому что собиралась возвращаться в Шотландию. Теперь же она решила возобновить переговоры, заручившись поддержкой Мейтланда, который понимал, что без давления на Англию вряд ли можно заставить Елизавету изменить свое отношение к требованиям Марии. Он также считал Филиппа II религиозным прагматиком, и в основе этой иллюзии лежал общеизвестный факт, что Филипп не одобрял сожжение протестантов при Марии Тюдор, когда был ее мужем. То ли с целью манипулирования, то ли из-за непонимания позиции Филиппа Мейтланд смягчал религиозные вопросы, утверждая, что кальвинисты не будут возражать против дона Карлоса. Он слишком верил, что Филипп, хотя и католик, не был фанатиком, и надеялся, что испанский король и его сын с готовностью примут религиозное status quo, потому что король был «мудрым политическим монархом», который управлял целой агломерацией территорий, находящихся под его властью, «согласно их собственным склонностям».
Мейтланд нанес визит Куадра, который немного позже написал восторженное письмо Филиппу. «Если бы Ваше Величество прислушались к этому, — объяснял он, — то подарили бы своему сыну не только жену таких превосходных качеств… но также дали бы ему власть, которая была бы подобна [всеобщей] монархии». С помощью сына Филипп присоединил бы к своим доминионам все Британские острова и Ирландию. Как видно из этого письма, приманкой с самого начала служили династические претензии Марии — как и боялся Сесил.
Мейтланд вкратце изложил позицию своей королевы. Отказ Елизаветы от встречи требовал от Марии восстановить свою честь и репутацию, стремясь «к такому браку, который позволит ей утвердиться в своих правах».
Де Куадра был польщен и доволен. Он предположил, что Мария попытается выйти замуж за своего деверя, Карла IX. Испанский посол не знал, что Екатерина Медичи категорически отвергала эту идею, и Мейтланд не спешил избавлять его от иллюзий. Наоборот, новый главный советник Марии активно намекал на перспективу второго брака с Валуа, чтобы создать иллюзию конкуренции.
Первый отчет Мейтланда Марии, отправленный из Лондона, рассказывает об убеждении де Куадра, что дон Карлос, которому было почти восемнадцать, «чрезвычайно влюблен» в нее. Второй отчет, написанный месяц спустя из Шенонсо, куда Мейтланд приехал вслед за французским двором, был более мрачным. Он получил известие от кардинала, который прислал резкое письмо, предназначенное для Марии. Знаки были не слишком благоприятными. Ее родственники Гизы, отмечал Мейтланд, не принимают во внимание высказанные желания или чувства Марии. Она интересна им только своим «величием» правящей королевы, из которого они черпают свое «возвышение