«Почему бы, — обратился Морей к Рэндольфу, — Вам не убедить выйти замуж свою госпожу, а не беспокоить за ужином нашу голодную королеву?» Тут Морей проявил себя во всей красе: грубым, хитрым, циничным, расчетливым, мастером едва прикрытого оскорбления. Мария рассмеялась и вышла.
Конечно, с точки зрения Елизаветы кандидатура Дадли была логичной. Выйдя за него, Мария оказалась бы в подчинении у мужчины протестантского вероисповедания, на которого английская королева всегда могла положиться, которого по-прежнему любила и верила, что он не предаст ее. Гораздо более экстравагантной была ее идея о том, как это можно осуществить. Не решаясь отпустить от себя Дадли, она высказала нелепое предложение о «жизни втроем», или об общей королевской «семье». После свадьбы Мария, Дадли и Елизавета все вместе станут жить при дворе Елизаветы, и английская королева будет оплачивать расходы на «семью» — именно так, по ее словам, должна вести себя «одна сестра» по отношении к «другой».
И это была не уловка, чтобы затянуть переговоры и помешать браку Марии с возможным претендентом из Европы; Елизавета предлагала это всерьез. Из всех ее планов именно этот больше всего похож на фантазию и опровергает традиционное представление, что она всегда хитрила и не принимала решений, поддавшись чувствам. Как печально заметил Рэндольф, представление Елизаветы о счастливых семьях превратило «эту комедию» с браком Марии в «настоящую трагедию».
Остаток весны и начало лета 1564 г. Мария посвятила укреплению своих позиций. Она использовала две тактики. Первая заключалась в том, чтобы капитализировать свой самый ценный актив: популярность у простых людей Шотландии, наиболее ярко проявившуюся во время летних поездок по стране после возвращения из Франции. Любимая народом королева имеет все шансы быть сильной. Она являет собой «источник справедливости», отвечающий за беспристрастное применение законов, и Мария воспользовалась этим, чтобы посрамить Нокса и кальвинистов, когда группа бедняков пожаловалась на судей Сессионного суда, многие из которых были друзьями Нокса. Судей обвиняли в том, что они выносят решения в пользу богатых и влиятельных, причем даже не разбирают дела друг друга, своих друзей и родственников.
Сессионный суд, основанный дедом Марии, Яковом IV, должен был регулярно заседать в Эдинбурге и рассматривать судебные дела максимально быстро и беспристрастно. Этот высший судебный орган, независимый от короны и впоследствии вошедший в состав Судебной палаты, был призван действовать профессионально и подавать пример всем остальным судам Шотландии. Однако вопреки возложенным на них обязанностям, судьи Сессионного суда игнорировали бедных участников судебного процесса, которые не могли оплатить справедливость.
Мария решила, что пора вмешаться. Она издала указ с требованием к Сессионному суду собираться чаще, чтобы разбирать тяжбы бедняков. Всем судьям предписывалось заседать не меньше трех дней в неделю «как до полудня, так и после полудня». С учетом повысившейся нагрузки Мария щедро повысила их жалованье. Однако она ясно дала понять, что ждет отправления правосудия без страха или пристрастия. Однажды в пятницу днем королева без предупреждения явилась в зал судебных заседаний, чтобы посмотреть, как рассматриваются дела бедняков. Все это было похоже на рекламную акцию и направлено на опровержение слов Нокса, что королева интересуется только танцами и куртуазными глупостями, а не благополучием своих подданных.
Вторая тактика Марии весной 1564 г. заключалась в том, чтобы исподтишка нанести удар по Елизавете и попытаться дестабилизировать Англию. В прошлом году Елизавета просила о любезности и обратилась к Марии, спрашивая, согласна ли та выдать графу Ленноксу, который принес столько неприятностей Шотландии при Генрихе VIII, паспорт для возвращения из долгой ссылки в Англии. Это был абсолютно лицемерный поступок. Елизавета не испытывала дружеских чувств к Ленноксу, жену которого, леди Маргариту Дуглас, лишь недавно выпустили из Тауэра. Елизавета вступилась за Леннокса в разгар попыток Марии выйти за дона Карлоса, чтобы досадить ей.
Обращаясь с такой просьбой, Елизавета играла с огнем. Сыном и наследником Леннокса и его жены был Генри, лорд Дарнли: семнадцатилетний, необыкновенно красивый и имеющий самые веские, после самой Марии, основания претендовать на английский трон. Когда Елизавета обратилась за паспортом, никто не предполагал, что Дарнли будет сопровождать отца в Шотландию. Наоборот, он должен был остаться при королевском дворе, где за ним можно приглядывать — фактически под домашним арестом. Ему позволялось прислуживать Елизавете, для которой он по вечерам пел и играл на лютне. Но не последует ли Дарнли за отцом, когда тот вернется в Шотландию? А если последует, может ли он стать претендентом на руку Марии?
Идея выглядела фантастической, и Рэндольф сразу же отверг ее. Затем, в последнюю неделю апреля 1564 г., Мария решила, что поймает Елизавету на слове, и выдала паспорт Ленноксу, позволив ему вернуться в родовое поместье. Близкий друг Нокса, Уильям Киркалди, писал из Перта: «Граф Леннокс получит разрешение вернуться домой и обратиться к королеве. Ее намерения неизвестны, однако подозревают, что ее наконец убедили выбрать его сына».
С этого момента многие начали смотреть на Дарнли как на вероятного мужа Марии. Скорее всего, и для Елизаветы он был самым неподходящим кандидатом. Если Мария выйдет за него замуж, ее позиции как наследницы престола значительно укрепятся, поскольку он мужчина и рожден в Англии, и, следовательно, отпадают два главных возражения, выдвинутых парламентом в 1563 г.: Мария была женщиной и иностранкой.
Дарнли не был протестантом, но и фанатичным католиком тоже. Он не слишком серьезно относился к своей вере и мог утром прийти на католическую мессу, а вечером на протестантскую проповедь, не видя в этом никакого противоречия. Это делало его не таким опасным, как дон Карлос или даже эрцгерцог Карл. Кроме того, он обладал привлекательной внешностью. На четыре года младше Марии, больше 1,80 м ростом, такой же стройный и ловкий, как Леннокс, когда тот последовал за Марией де Гиз из Стирлинга в Эдинбург и Сент-Эндрюс. Лицо у него было более нежным, чем у отца, но это еще не стало предметом пересудов.
Согласившись впустить Леннокса в Шотландию, Мария тут же предложила Рэндольфу план, согласно которому две королевы должны назначить представителей для встречи на границе, в Берике, чтобы обсудить условия возможной женитьбы Дадли. Елизавета тут же запаниковала. Мария бросала ей вызов. Она уже жалела о том, что попросила Марию разрешить Ленноксу вернуться. Но сделанного не воротишь, и Елизавета не могла отказаться от того, что предложила сама. Она — втайне, как ей казалось, — обратилась к Мейтланду и Морею с просьбой помешать возвращению Леннокса, однако они отвергли ее намеки и с удовольствием сообщили о них Марии, которая почувствовала себя намного увереннее.
Летом 1564 г. Мария намеренно сделала так, чтобы оказаться за пределами досягаемости английского двора. Она оставила Елизавету в неизвестности и отправилась в очередное путешествие, в этот раз на самый север Шотландии, сначала в Инвернесс, оттуда в Гартли графства Арединшир, а затем в Истер-Росс. Она пыталась связать говорящие на гэльском горные районы страны с Шотландской низменностью, где жители говорили на среднешотландском диалекте английского, — посредством верности королеве. И ее план сработал, поскольку в каждом пункте маршрута хозяева устраивали ей пышную встречу и не скупились на развлечения. Помогло приказание придворным носить традиционную для горных районов одежду, а также любовь королевы к губной гармошке и поэзии бардов. Она с удовольствием слушала игру на волынке, которая даже в большей степени, чем губная гармошка, являлась символом идентичности и культуры шотландских горцев.
К тому времени, когда Мария вернулась в Эдинбург, произошел еще один неожиданный поворот. Екатерина Медичи, не будучи уверена, закончились ли попытки Марии выйти за дона Карлоса, и желая предотвратить будущий кризис, отправила Мишеля де Кастельно, сеньора де Мовиссье, с посланиями как к Елизавете, так и к Марии.
После совместной победы католиков и гугенотов над англичанами в Гавре Екатерина усердно проводила политику мира. Она стремилась к установлению мира как в самой Франции, так и за ее рубежами; особенно ей хотелось достичь мира с Британскими островами, чтобы гарантировать англо-французское согласие. Поэтому Екатерина предложила новый двойной союз: Елизавета выйдет замуж за Карла IX, а его младший брат и наследник Генрих, герцог Анжуйский, возьмет в жены Марию.
Когда Кастельно изложил этот план Елизавете, та ответила шуткой. «Король, — со смехом сказала она, — одновременно слишком велик и слишком мал!» Она имела в виду, что Франция гораздо могущественней Англии, тогда как четырнадцатилетний Карл слишком юн для тридцатилетней Елизаветы. У нее не было желания выходить за Карла. Если она покинет страну, то превратится в отсутствующего правителя, а король Франции вряд ли захочет жить в Англии. Елизавета попросила Кастельно поблагодарить Екатерину за оказанную честь и повторила свои слова о поддержке англо-французского согласия.
У Марии французского посланника ждал более холодный прием. Ей вскоре должно было исполниться двадцать два, а герцогу Анжуйскому не было и тринадцати. Однако причиной недовольства Марии стало вовсе не это. Она отвергла предложение Екатерины не из-за разницы в возрасте, а потому, что считала его недостойным. Это был утешительный приз. Как отмечал в своем докладе Кастельно, у Марии «широкая и беспокойная душа, как и у ее дяди, кардинала Лотарингского». Предложение было недостаточным для ее «величия». Несмотря на это, посланник нашел ее абсолютно «очаровательной»: женщина «в расцвете юности», которую «уважали и почитали подданные».
Кастельно уже был знаком с Марией; он видел, как она росла при дворе Генриха II. Он привез ей письма от ее родственников, Гизов, и королева постепенно смягчилась, хотя приводила все более убедительные причины отвергнуть предложение. «Из всех королевств и государств мира, — сказала она, — ни одно не трогает моего сердца больше, чем Франция, где я воспитывалась и удостоилась чести быть королевой… Но я не могу представить, что вернусь туда в низшем качестве, и в любом случае если я оставлю мое королевство, Шотландию, без присмотра, то риску