«Ты необыкновенная, Нута, – повторял Жора, мастер ласкать словами… целуя меня «маленькими» поцелуями… – Ты мое чудо!»
Нута! Меня никто никогда не называл Нутой… Оригинальное мышление хорошо по праздникам, а кушать хочется каждый день. Вот! Вот и объяснение – кушать хочется каждый день.
– Наташа, – Аррьета тронула меня за локоть. – У вас шикарное платье, и вы шикарно выглядите. Ваш бывший патрон не сводит с вас взгляда. Скажите, Наташа… вы… ушли из-за него? – Она взволнованно смотрит на меня.
С ума сойти! Гордая Аррьета, оказывается, полна романтики, и ей хочется сказки. Жаль ее разочаровывать, но ни одна живая душа не узнает о… Жоре. От меня, во всяком случае.
– Ну что вы, Аррьета, – отвечаю я. – Знаете, сколько служащих в Банковском союзе? Около двухсот (цифра – наугад, для убедительности, на самом деле, кажется, намного меньше). Я и видела-то его всего раз или два, на собраниях.
– Извините, – бормочет Аррьета и вздыхает, видимо, вспомнив молодость. – Очень красивый мужчина!
Хабермайер смотрит на меня синими, почти черными, глазами, в которых тает звездная пыль… Мир, покачиваясь, плывет и уплывает. Не нужно было пить шампанское – Татьяна ведь предупреждала! А если пить, то хотя бы закусывать. Жора… тоже смотрит. Хабермайер в упор, Жора – украдкой. Хохот Елены режет слух. Кобыла.
– Наташа, – говорит мне Флеминг, – там какая-то экспозиция в углу, кажется, история города, помогите разобраться. Моих трех русских фраз явно не хватает.
И мы уходим. Обнаженной спиной ощущаю их взгляды. Спина краснеет, делается деревянной и, кажется, покрывается испариной. Надеюсь, это не бросается в глаза окружающим. Плечо Флеминга чуть коснулось моего плеча – глоток живительной влаги! Стараюсь идти непринужденно, ни на секунду не забывая, что они смотрят мне вслед… Все до одного! Разве что… кроме Гайко. Бешеный успех.
Глава 19Барский дом в лесу
Что может быть милей и проще
Усадьбы нашей…
– Не может быть! – ахнула Татьяна. – Эта стервида видела платье? Черт! Совсем выпустила из виду, что она ни одной тусовки не пропускает! Сейчас приеду, не ложись!
Было почти два ночи, когда она приехала. Схватила платье, поднесла к свету, внимательно рассмотрела.
– Слава богу, чистое! Сейчас распорю, а ей скажу, что дома лежит, распоротое. С нее станется прибежать и проверить. Ты ела там?
– В основном пила, – ответила я. – Даже не закусывала. Все как ты велела.
– Разве? – удивилась Татьяна. – Не помню. Ну, рассказывай! Пиво есть?
Татьяну интересовало все! Кто как был одет. Что было на Аррьете, на Приме, на Регине Чумаровой. И на других дамах.
Описав туалеты дам, я, помолчав значительно, бросила на стол козырную карту.
– Татьяна, ты не поверишь! – Я выдержала долгую паузу, глядя на Татьяну загадочно. – Ты не поверишь! Там! Был! – Новая пауза.
– Ну? – Татьяна раскрыла рот, ожидая чуда.
– Там был Жора!
– Ах! – Татьяна в ужасе уставилась на меня. – Наш Жора?
– Он самый. Наш Жора с женщиной из «Ягуара»! Еленой Погореловой, богатой наследницей городских бензоколонок.
– Не может быть! – вскрикнула Татьяна, хватаясь за сердце. – С женщиной из «Ягуара»? – Приоткрыв рот, она смотрела на меня круглыми глазами. Через минуту не выдержала и спросила: – Ну и… как он? Узнал тебя?
Татьяна в своем репертуаре. Мы что, сто лет с Жорой не виделись? Успел забыть? Анчутка, мирно спавший на столе среди посуды – мы сидели в кухне, – испуганно вздрогнул ушами и пискнул, как потревоженная птичка. Но не проснулся.
– Тише! – прошипела я. – Животное разбудишь. Конечно, узнал! Еще как узнал!
– Вот гад! Удивился?
– Чуть в обморок не упал. Взгляда не сводил, я даже спиной чувствовала.
– А эта… из «Ягуара»?
– Невеста.
– Не может быть! – Татьяна в ужасе закрыла рот рукой. – И что теперь будет?
– То есть? – поинтересовалась я.
– Ну… вообще… – туманно ответила она.
– Свадьба через месяц.
– Вот гад! – снова вскрикнула она.
Мы помолчали.
– А… как ты? – спросила осторожно Татьяна.
«Жива, как видишь», – хотела сказать я, но вместо этого неожиданно для меня самой у меня вырвалось:
– Хреново! Понимаешь, Татьяна, самое ужасное то, что он просто переступил через меня! Все его «штучные» словечки о моей тонкости и… духовности… Он называл меня Нута… и это тоже, понимаешь? Оказывается, это все ничего не значит… Ничего! Таких, как я – много, и каждый раз его особые словечки, как гарнир. Он любит и словами тоже, это у него такая потребность, а вовсе не из-за меня, понимаешь? Не из-за того, что я такая… необыкновенная! Поэта не женщина вдохновляет, вдохновение сидит у него внутри, понимаешь? – Я говорила сбивчиво и все время, как заезженная пластинка, повторяла «понимаешь». – Оно не зависит от… ни от чего не зависит! Он… как…
– Профессор Хиггинс из «Пигмалиона», – подсказала Татьяна.
– В каком смысле? – поперхнулась я.
– Со всеми ведет себя одинаково – с герцогинями и прачками, – пояснила Татьяна.
Я только рукой махнула – пускай будет профессор Хиггинс!
– Не реви, – сказала Татьяна, протягивая мне стакан с холодным пивом. – Пей!
Я выпила.
– Ну? – произнесла Татьяна. – Что было дальше? Рассказывай! Давай про Елену.
– На тебе про Елену. Шикарно одета. Бриллианты. Прическа от классного стилиста. Про платье вообще молчу. По-моему, клюкнула от души – там был шикарный бар, народ принимал на грудь, не отходя от стойки. Все время хохотала и приставала к… А ты знаешь, кто там еще был? – вспомнила я.
– Кто? – Татьяна подалась вперед, ожидая очередного чуда. И дождалась.
– Хабермайер! – выпалила я.
– Как… Хабермайер? – снова ахнула Татьяна.
– Обыкновенно. Там был Ханс-Ульрих Хабермайер, – я шмыгнула носом и промокнула слезы салфеткой. – Среди почетных гостей.
– Не может быть! Не реви!
– Он всех загипнотизировал, поздравил с наступающим Хеллоуином и напустил летучих мышей!
– Какая гадость! Настоящих?
– Не знаю даже, – задумалась я. – Кажется, настоящих. Но потом они все исчезли. Когда зажегся свет. Оказывается, у него русские корни, – я всхлипнула.
– У него тоже? – Татьяна всплеснула руками. – Ничего не понимаю! Тоже из Якушкиных? Перестань реветь, тебе завтра на работу!
– Он не сказал. Мы почти не разговаривали, – я закрыла лицо ладонями и расплакалась окончательно.
– Натка, ты себе не представляешь, как тебе сказочно повезло! Такие люди! Видишь, цыганка сказала правду, – фальшиво радовалась Татьяна, изо всех сил стараясь отвлечь меня от мыслей о Жоре. – Черт с ним, с Жорой! – воскликнула она наконец. Анчутка снова дернул ухом, прислушиваясь во сне. – Немедленно перестань реветь! Смотреть противно! Да если бы меня бросили… Да я бы! Не знаю… Не стоит он твоих соплей!
Услышав последнюю фразу, я невольно рассмеялась… Вот уж точно – не стоит!
От барского дома осталось одно воспоминание. Увы. Три полуразрушенные стены с пустыми глазницами окон, остов разрушенного до основания правого крыла, край проваленной крыши, заросли сорной травы внутри и снаружи. На остатках крыши – глупая заблудившаяся березка. Шелестит желтыми мелкими листьями, радуется жизни, смотрит вниз на нас.
Тут не только бомбы, тут еще и местные жители постарались, растащили камень и балки – дармовой строительный материал. И мусор свалили, какие-то ящики, битое стекло. Лес вокруг – беззащитный, невинный, стыдливо прикрывающий руины и грязь.
Господин Романо не ожидал ничего подобного. У них в Италии, наверное, старые барские дома в порядке. Живет себе в них десятое или пятнадцатое поколение… Там и семейные часовни в порядке. Только нас разбросало по свету, и на местах старых родовых гнезд – сорняки, березки и битое стекло.
Мы молчали. Мы – господин Романо, наверное, впервые в жизни не знающий, что сказать, в своем кресле на колесах, которое верный оруженосец Гайко протащил по мягкой лесной тропинке к дому; директор музея Марина Башкирцева; Грэдди Флеминг; Клермон, увешанный кино– и фотокамерами, и я. Аррьета осталась в машине, запаркованной на лесной дороге неподалеку.
– Давай план поместья, – повернулся господин Романо к Флемингу.
Тот развернул рулон плотной бумаги, который держал в руках – стало видно, что это план дома. Положил на колени хозяину. Господин Романо, ткнув пальцем в парадный вход, спросил:
– Где это?
– Дом перестраивали, – сказала Марина, вглядываясь в план. – Парадный вход заложили, построили перегородки. Кажется, это с другой стороны.
– Нет, – отозвался Флеминг. – Парадный вход был в восточной части. Дом смотрел на восток. Прямо здесь. – Он подошел поближе к дому, старательно обходя кучи мусора. – Здесь было крыльцо, – он показал рукой. – Над крыльцом – козырек. Смотрите, след до сих пор виден! Вон, видите? По обеим сторонам крыльца – большие окна. Одно сохранилось… частично. Сколько лет дому?
– Закончен примерно в конце восемнадцатого века, – ответила Марина. – Но потом перестраивался несколько раз. Около двухсот, я думаю. Этот план, кстати, более поздний.
– Один из Якушкиных был очень интересным человеком… – заметил словно про себя господин Романо. – О нем упоминала Софи Якушкина. Правда, она не назвала имени. Середина девятнадцатого века примерно…
– Это который Якушкин? Масон, наверное? – предположила Марина. – Тогда это было раньше, скорее, начало века, а не середина.
– Масон? – переспросил господин Романо. – Действительно масон? Софи ничего об этом не говорит. Я имею в виду, не пишет в своем дневнике.
– Один из Якушкиных был масоном, – ответила Марина. – Хотя, может, это просто легенда. Была там какая-то громкая история с его женой. Она утонула в Магистерском озере. Кажется, покончила с собой. Мы думаем, что название озера произошло от возможного титула Льва Ивановича – он был Магистром Масонского ордена. Но это недостоверно. Его звали Лев Иванович, если это он, конечно. Видите ли, род Якушкиных – это один из местных дворянских родов, ничем особо не примечательный. Ничем особенным семья эта не… – Она вдруг осеклась, вспомнив, что господин Романо – последний представитель рода Якушкиных. – То есть я хочу сказать, что нам многое еще неизвестно… – попыталась она загладить оплошность. – Материалов много, будет что разбирать потомкам. Нет, вы не подумайте, у нас очень хорошая краеведческая коллекция. Я думаю, Лев Иванович Якушкин и человек, о котором упоминала ваша тетушка, – одно и то же ли