Можно еще зайти в парк… Почти месяц назад цыганка в парке нагадала мне фарт. Я представила, что иду по заснеженной аллее, а навстречу откуда ни возьмись та самая цыганка.
– Постой, – скажет мне цыганка, – это ты? Ну что, кто был прав? А ведь ты мне не верила? А мы древнее племя, мы все знаем про будущее.
– Ты, ты была права! – отвечу я цыганке. – Я теперь на белом коне, в замке с маленькими розами по южной стене… красными и белыми…
– Не продешеви, – скажет опять цыганка. – Спроси сердце, чего хочет.
– Уже спросила, – отвечу я и приглашу ее в бар на рюмашку чего-нибудь сладкого или горького. Потому что я теперь богатая женщина, могу себе позволить…
Задумавшись, я брела по аллеям парка, и молодой снег, как фольга, хрустел под ногами. Снег лежал и на той самой скамейке. Я стояла перед скамейкой, вспоминая цыганку и ее слова, пока не замерзла…
– Шеба, – позвала я, усаживаясь на пол перед моей ведьмой. – Спасибо!
Она смотрела на меня, как всегда, загадочно, чуть улыбаясь кончиками губ. В глазах – мудрость, сочувствие и понимание. Я поправила берет на черных блестящих завитках, расправила пышную юбку, подтянула полосатый чулок.
– Я уезжаю, – сказала я. – В Италию. С Жорой.
Она улыбнулась. Честное слово! И качнула ногой. Деревянная обувка слетела с ноги и с громким стуком упала на пол. Я рассмеялась. Подняла сабо и надела на крошечную ножку.
– Я счастлива, Шеба! Слышишь? Я счастлива!
…Я проснулась первой. В спальне было полутемно. Слабый утренний свет просвечивал через плотные малиновые шторы. Жора крепко спал. Он лежал рядом, разбросав руки. Равномерно поднималась его грудь. Я принялась рассматривать Жорино лицо. Мощные надбровные дуги, крупный нос, рельефный рот, квадратная челюсть. Лицо победителя. Я протянула руку и осторожно погладила Жору по щеке. Он, не просыпаясь, смешно почмокал губами, словно собирался сказать что-то, да передумал.
– Я счастлива, – прошептала я. – Слышишь, Жора, я счастлива! Я тебя прощаю, Жора, в моей душе уже нет ни горечи, ни боли. Мы – то, что мы есть, Жора. Кому много дано, с того много спрашивается. Тебе дано очень много, Жора. Умен, красив, удачлив, богат. Ты прекрасный принц, Жора. Я прощаю тебя и обещаю никогда больше не грустить и не горевать… Никогда!
…Я бродила босиком по квартире Жоры, оформленной известным городским дизайнером. Пол был теплый. Мой любимый ковер, казалось, светился – желто-оранжевый, слегка выгоревший. Цвета песка. Жора сказал, что ему четыреста лет и соткали его бедуины Аравийской пустыни. Разумеется, его почистили, добавил Жора. Мало ли кто сидел и лежал на нем за четыреста лет.
Удивительно, как долго живут вещи…
…Мое прекрасное платье от Регины Чумаровой, лежавшее на кресле в гостиной, было похоже на плоскую женщину без головы. Тускло блестели хрустальные бусины на лифе, легко шевелилась от невесомого сквознячка юбка.
…Девушка в зеркале улыбнулась мне. Она расчесывала щеткой свои длинные каштановые волосы, и глаза у нее были пьяные…
– Элса, мы уезжаем, – сказал своей ассистентке фройляйн Элсе Цунк Ханс-Ульрих Хабермайер, входя утром в ее комнату.
Девушка сидела на пледе, расстеленном на полу. Рядом с ней сидел Кеша, и они играли в кубики. На кубиках были нарисованы разные картинки, вроде домика, арбуза, мальчика, девочки или собаки. «Дас ист апфель», – говорила Элса и показывала Кеше картинку с яблоком. «Дас ист апфель, – повторял мальчик и тут же переводил: – Это есть яблоко». «Это есть яплоко», – старательно повторяла фройляйн Элса Цунк.
Оба посмотрели на Хабермайера, потом переглянулись.
– Я не еду с тобой, Ханс-Ульрих, – сказал Элса. – Я остаюсь.
– Как – остаешься? – удивился Хабермайер. – Почему?
– Я остаюсь, – повторила фройляйн Цунк. – Тут работает гуманитарная миссия Красного Креста, я узнавала, им нужны волонтеры.
– А я? А как же я, Элса?
– Ты уже большой мальчик, Ханс-Ульрих, справишься, – ответила Элса, улыбаясь.
– Но почему? – вскричал Хабермайер.
– У каждого своя ноша, – произнесла Элса немного выспренно.
– Ты твердо решила, Элса?
– Да, Ханс-Ульрих, я твердо решила. В жизни всегда так – рано или поздно встречается перекресток и надо… решать, куда идти дальше. Я всегда любила работать с детьми. Я учительница, помнишь?
– Мне будет не хватать тебя, Элса, – печально сказал Хабермайер. – Я буду ждать тебя, Элса. И если ты передумаешь… Слышишь?
Фройляйн Элса Цунк только молча покачала головой…
Глава 31Точки над «i»(это самое… типа эпилога)
Молодой человек в малиновом стеганом шлафроке сидел за письменным столом. Горела свеча в старинном серебряном подсвечнике. За окном стояла глубокая ночь. Гроза разыгралась не на шутку. Такие ночи в народе называют почему-то «воробьиными». Ветер швырял в окно пригоршни дождя, время от времени вспыхивали молнии, и, сотрясая землю, грохотал гром. Несмотря на поздний час, какая-то суета чувствовалась в доме, разнообразные звуки долетали – женские крики, топот, возня. Но ни гроза, ни домашний шум нисколько не отвлекали внимания молодого человека от происходящего непосредственно в кабинете.
– Ничего не понимаю, – бормотал Лев Иванович Якушкин изумленно, ибо это был не кто иной, как он сам, собственной персоной. – Мистика, ей-богу… миракулюм! Что сие престранное явление должно означать? Может, примерещилось? – Он протер глаза. – Чары? Какие чары, – одернул он себя. Деревенские бабы, вроде Авдотьи, верят в чары, а ученый человек верит в просвещение. Естественные науки претерпели изрядное развитие за последнее время, и данное, из ряда вон выходящее, явление природы имеет свое научное толкование и постижение. Нынче все посредством науки объясняется. Вон господин Палехов написал презанимательнейший труд о земных минералах, превращенных из умерших животных организмов. И здесь, должно быть, животная энергия проявляется, сиречь магнетизм!
Лев Иванович поднял руку и попытался осторожно дотронуться до черной пирамиды, вопреки законам земного тяготения висящей в воздухе. Черная пирамида уклонилась от его пальца, слегка переместившись. Она висела, покачиваясь, как лодочка на воде, чуть потрескивая, исходя крохотными синими искрами. Искры, отрываясь от пирамиды, секунду-другую с легким шипением плавали в воздухе, потом тускнели и гасли. При каждой вспышке молнии за окном пирамида дергалась, как живая, и искрила сильнее. Одну искру любознательный Лев Иванович поймал на ладонь и с разочарованием убедился, что синее пламя было холодным. Хотя на ладони осталось маленькое красное пятнышко, похожее на ожог.
– Flamma spiritalis[9], – бормотал как бы в забытьи Лев Иванович. – Flamma spiritalis vitalis[10]. Духовный огонь! Животворящий… Надобно будет описать данное природное явление и отправить пакет с нарочным в Санкт-Петербург, в государеву академию. Пусть ученые мужи объяснение представят, что оно означает.
И надо же… оказия какая приключилась! Счастливый случай! Столько лет позабытое пролежало добро Гассана-странника на чердаке и только теперь открылось. Странник сгинул, а добро осталось. «Дьявольское», – мелькнула было мысль, но Лев Иванович, как человек передовой и в науках сведущий, отмел ее на корню.
Он откинулся на спинку кресла и погрузился в раздумья.
«Неизвестная тайна природы», – думал Лев Иванович. И Гассан, неизвестно каким ветром занесенный в их края, и чудесная его вещь… летающая черная пирамида – все тайна! И девушка с картины… Авдотья-дура только крестится, когда приступишь с расспросами. «Ну, ничего, не я буду, коли правды не дознаюсь, – пообещал себе Лев Иванович. – И чего это они там разбегались на ночь глядя?» – прислушался он к шумам извне. Заложил руки за голову, прищурился, сосредоточенно рассматривая черную пирамиду, покачивающуюся на уровне его глаз. Даже рот приоткрыл…
Интересная мысль вдруг пришла в голову Льву Ивановичу. Недолго думая, он взял подсвечник с горящей свечой и поднес снизу к парящей черной пирамиде…
– Батюшки-светы, барин-то, барин! – причитала Авдотья, стоя на коленях перед лежащим на полу без сознания Львом Ивановичем, обмахивая его передником. – Сомлел, сердешный! У, сила твоя басурманская! – Она погрозила кулаком картине. – Чудовин проклятый и девка его… скаженная! Недаром люди сказывали, под замком держали. Так и норовила вырваться… нечистая сила, прости, Господи, меня грешную. – Авдотья перекрестилась. – Так и прыгала, так и скакала… А когда помер чудовин, вырвалась да и сгинула без следа… туда ей и дорога!
Ох, горе горькое, испортили барина, изурочили недобрым глазом… басурманское отродье! А может, это… он приходил! – Авдотья от ужаса перестала махать передником и закрестилась мелко. – Басурман! За своим пришел. Откудова пришел… страх-то какой, лучше и не думать вовсе! А скарб его… с глаз долой!
Она проворно свернула картину и сунула ее в железный сундучок, стоявший на полу у стола. Сдула со стола зеленоватый пепел, подобрала с пола и бросила в сундучок черную обугленную непонятную штуку, заодно – книжку заграничную и флакончик со смердючим маслом, закрыла на ключик. Ключик спрятала за пазухой и кликнула Митяя…
Лев Иванович, лежавший на полу, пошевелился и открыл глаза.
– Слава тебе, господи! – воскликнула старуха радостно. – Жив! Жив, батюшка!
– Что случилось? – слабым голосом спросил Лев Иванович. – Где я?
– Ой горе горькое, неужто память отшибло? – испугалась Авдотья. – Где ж тебе быть, батюшка? В своем дому ты, дома! Оглянись-ка кругом!
Лев Иванович потер лоб ладонью.
– А… что случилось? – спросил снова, пытаясь сесть и озираясь.
– Ну, напугал старуху, не приведи Господь! – заголосила снова Авдотья. – Чисто мертвый лежал, батюшка, не чаяла уже, что поднимешься. Молонья полохнула в окно, ты и сомлел. Все книжки читаешь, все в покоях своих сидишь, свету белого не видишь! А ведь не дитя неразумное, женатый человек. Жениться – не лапоть надеть! – журила она воспитанника, обрадованная воскрешением того. – Остепеняться пора, и жена молодая внимания требует… Марина Эрастовна вон только что разродилась, весь дом на ногах… радость-то какая, а тут ты, батюшка… чуть не помер! Мальчонка народился, да такой баской, такой пригожий, слышь, орет как? Марина Эрастовна тебя требует. Иди, полюбуйся на сына. Хватит над книжками голову сушить…