Бетси не советовала хозяину идти со взяткой к судебному следователю, не тот он человек, и к ее словам прислушались — еще бы, она как никто знала нрав господина Колычева. А вот подарочек приставу Задорожному поднести не мешало бы… По слухам, он подношениями не брезговал.
Человеческая смерть — всегда дело страшное. Но в этот раз следователь Колычев отправился осматривать место обнаружения тела с особенно тяжелым чувством. Убийства продолжались, женщины гибли, а он, слуга закона, не только не мог их защитить, но даже не в силах был найти убийцу.
Брандмейстер Чухонин, человек в пожарном деле опытный, доказывал, что на товарной пристани имел место поджог.
Дмитрий Степанович и сам в этом не сомневался. Видимо, поджигая амбар, убийца рассчитывал избавиться от тела. Если бы не расторопность цирковой труппы, от убитой женщины остались бы одни головешки. А теперь погибшую удалось не только опознать, но и подвергнуть ее тело медицинской экспертизе.
Врач, занимавшийся судебным вскрытием тела, объяснил, что существует очень простое правило для определения, был ли человек, тело которого находят на пожаре, подброшен в огонь мертвым или он оказался там еще живым. Достаточно заглянуть к нему в глотку. Если дыхательные пути черные — значит, перед смертью он вдыхал дым и копоть, а если розовые — значит, с последним вздохом он получил чистый воздух, а на пожаре пребывал уже не человек, а его мертвое тело.
Впрочем, Дмитрий и сам полагал, что в амбар женщину подбросили, когда она уже была мертва, и медицинское заключение только подтвердило его подозрения.
Покойницей оказалось молодая вдовая солдатка Василиса Трофимкина. Она пользовалась определенной известностью у грузчиков, складских сторожей, весовщиков…
Два года назад муж Василисы погиб в Маньчжурии, она месяца три проплакала, а потом стала погуливать и быстро приобрела популярность у той части мужского населения Демьянова, что не чуждалось сомнительных развлечений.
Демьяновские кумушки, большие ревнительницы нравственных устоев, говорили о Трофимкиной сдержанно и поджав губы, правда, по причине страшной смерти Василисы сплетничали не так уж много. Что ж мертвую-то поносить, теперь бог един ей судья, перед ним она ответ за все держать будет…
Однако следователю Колычеву легко удалось выяснить, что Василиса была баба веселая, безотказная, любительница пропустить рюмочку и жалела многих. Ночные сторожа хлебных складов у пристани частенько зазывали ее к себе, чтобы скоротать скучную ночку.
В ночь убийства Василисы на складах товарной пристани находились четыре человека — сторожа Евсей Губин, Игнат Ропшин и Макар Дуга, а также заночевавший при своем товаре на пристани по причине недостатка мест в городских гостиницах небогатый купчик из Ярославля Николай Барсуков.
Сторожа служили у разных хозяев и каждый охранял что-то свое.
Евсей Губин, старик, боявшийся, что из-за преклонного возраста хозяин откажет ему от места, изо всех сил старался быть безупречным. По ночам на посту он никогда не спал и до самого рассвета с колотушкой в руках и берданкой за плечом обходил вверенные ему хлебные амбары.
Но при всей его бдительности он ухитрился недоглядеть, когда и к кому приходила ночью Василиса и приходила ли вообще или кто-либо принес ее уже в виде мертвого тела и в какое время вспыхнул пожар.
Игнат Ропшин, или, как все его называли, Гнатка, семнадцатилетний парнишка из пригородной слободы, хоть и отличался тихим, скромным нравом, но был ленив и любил поспать. Причем если уж спал, то спал так, что не добудишься. Можно было не только все добро со склада под носом у спящего Гнатки вынести, но и его самого прихватить, все равно не проснулся бы.
Хозяин уже не раз грозился выгнать его из сторожей за подобное небрежение, и останавливало его лишь одно — платить неприхотливому Гнатке можно было гроши.
Ропшин охранял как раз тот самый амбар, зерно из которого накануне вывезли, и поэтому перешел в теплую сторожку к дяде Евсею, где и заснул крепким сном, полагая, что на пустой зерновой склад никто не позарится.
Теперь-то Игнат уж точно останется без места, так как с амбара сбили замки, внесли туда мертвое тело и подожгли деревянную стену, подложив под нее сбрызнутой керосином соломки, а Гнатка продолжал сладко спать и был разбужен Евсеем, когда пожар уже бушевал вовсю.
Макар Дуга считался среди сторожей аристократом. Военный инвалид, он был хорошим стрелком и, несмотря на хромую ногу, крепким, сильным мужиком и служил за двойное жалованье при складах богатой демьяновской фирмы «Савелия Ведерникова наследники».
Многие мужики попроще ломали перед Макаром шапку и уважительно говорили: «Дуга у нас — человек бывалый! В солдатах служил, егорьевский крест за геройство имеет, в Маньчжурии в боях ногу повредил, в тифу в военном госпитале лежал, теперь у фирмы „Савелия Ведерникова наследники“ на особом счету…»
Фирма «Савелия Ведерникова наследники» была весьма преуспевающей, хотя из всех наследников у Савелия Лукича Ведерникова, демьяновского миллионера, убитого год назад в собственном доме на Соборной площади, осталась только дочь Варвара, продолжившая дело отца. Она и выбрала для отцовской фирмы такое солидное название.
Варвара Савельевна очень ценила людей, начавших службу еще при отце и доказавших свою преданность, как, например, Макар Дуга, и жалованье им платила хорошее.
Макар на вопросы о том, что делал ночью, отвечал уклончиво. В его сторожке, прямо на виду в сенцах, стояла полупустая бутыль керосина. Впрочем, это было дело обычное, без такого предмета, как бутыль или жестяной бидончик с керосином, редко кто в Демьянове обходился, и само по себе наличие керосина на поджигателя еще не указывало.
Судя по слухам, Василиса Трофимкина при жизни была частой гостьей в сторожке Дуги, и, в отличие от других залеток, Макар считался ее постоянной привязанностью.
Если убийство Василисы было делом рук кого-нибудь из сторожей, то Дуга первым попадал в число подозреваемых. Хотя и ярославского купца Барсукова нельзя сбрасывать со счетов. С ним тоже следовало побеседовать обстоятельно.
Правда, не стоило забывать, что смерть Трофимкиной была в одном ряду с гибелью Кочергиной и Феофановой, а в тех делах ни сторожа с пристани, ни купец Барсуков никак не фигурировали.
Дмитрий Степанович, руководствуясь своими смутными подозрениями, поискал, не было ли какой связи между убитой женщиной и Новинским.
Но в этот раз Новинский остался в стороне. Ничего, кроме соображений, что задняя калитка сада Новинских выходит на пустырь, по которому мимо цирка можно дойти до товарной пристани, не было. А в принципе дойти до товарной пристани можно было откуда угодно — городок невелик и расстояние никого не остановит.
Читая медицинское заключение о причинах смерти, Колычев обратил внимание, что, по утверждению врача, Трофимкина незадолго до смерти вступила в половое сношение с мужчиной. Да и ножевые удары, нанесенные Василисе Трофимкиной, отличались от ран, полученных двумя другими женщинами. Это убийство явно стояло особняком в цепочке демьяновских преступлений.
Василиса скончалась от двух ножевых ударов в живот, причем доктор предполагал, что нанесены они были левой рукой. Стало быть, с большой долей уверенности можно предположить, что убийца левша. Это было уже кое-что.
А вот Новинский, вопреки всем подозрениям следователя, в этот раз оказался совсем ни при чем.
— Вот, Дмитрий Степанович, вы мне верить не хотели про ведьму-то, — говорил Васька, наливая хозяину за обедом суп. — Может, и теперь скажете — выдумки, сказки? Сказки-то плохие вышли! Третья баба загубленная… Это ж ужасти просто, весь город гудит. Городской голова Бычков, сказывали, хочет просить батюшку из Никольской церкви крестным ходом с иконами и молитвой вокруг Демьянова обойти. И правильно, дело это хорошее. Надо же город от нечисти оградить. Перчику молотого желаете? Перец кайенский, жгучий — страсть… Я в прибор давеча забыл подсыпать, но ежели вы желаете, так подам…
Но следователю было не до перца.
— Вася, ты все сплетни городские знаешь. Скажи-ка мне, что про эту Василису Трофимкину слышно? Наверное, на рынке сегодня говорили что-нибудь.
— Говорили, а как же. Многие ее жалеют, особливо мужики, из тех, кто знакомство с ней водил. Василиса хоть и гулящая была, а баба добрая, с душой. Макар-то этот, сторож с пристани, рассказывают, хотел сперва, как из Маньчжурии вернулся, с ней жить вроде как с женой. Макар, дескать, говорил: «Мне по вдовьему делу без бабы тяжело, а Васена всем хороша, хоть и потаскуха. Ну, к примеру, венчаться, — говорил, — я с такой-то не буду, а сожительствовать, что ж, можно. А там, — говорил, — погляжу. Если под каждого стелиться перестанет, может, и вокруг аналоя еще обведу…»
— Значит, ревновал?
— Ну, ревновал или не ревновал, не знаю, не скажу. Скорее это, как его… Ну, это… Петр Сергеевич, помню, научили меня словечку хорошему… А, вспомнил — нравственные устои воспитывал. Вот.
Университетский приятель Колычева Петр Бурмин, гостивший в Демьянове у однокашника, любил иногда побеседовать с Василием на разные душеспасительные темы.
Васька, обладавший хорошей памятью, не замусоренной излишним образованием, нахватался от господина Бурмина барских слов и теперь порой позволял себе ими щегольнуть в важных беседах.
— Он, Макарка-то, вместе с покойным мужем Васены в Маньчжурии воевал. Ну Трофимкин-то там и остался, упокой, господи, его душу. А Макар Дуга с японской войны вернулся с солдатским Георгием на груди, да только хромой и контуженый. И вроде как собирался вдову дружка-солдата поддержать. А Василиса тогда уж погуливать начала. Ну и Макар тоже своего не упустил. И вот ведь фрукт этот Дуга — сам с ней спал и сам же нравственные устои у ней, у дуры, воспитывал. По-моему, так уж либо одно, либо другое. Но Дуга-то контуженый, что с него возьмешь? Порой в голову ему стукнет, и пошло-поехало — хвать что под руку ни попадя, кочергу так кочергу, полено так полено, а то дрын из забора вырвет и давай кого-нибудь гонять… За нравственность народную он, вишь, душой болеет. Потому и дрыном махать здоров…