— Почему бабок? И молодые то же говорят.
— Вася, сходи к батюшке в Никольскую церковь, исповедуйся, причастись, свечечку поставь — сразу ведьмы мерещиться перестанут.
— Вы мне можете не верить, Дмитрий Степанович, дело ваше, — обиделся Вася, — а только не к добру это, помяните мое слово, не к добру… Ведьма и есть ведьма, она себя еще выкажет, сохрани нас господь! А место там, в овраге, нехорошее. Это уж вам любой подтвердит — нехорошее место. Вот нечисть и бродит…
Через два дня Василий окончательно уверился в существовании ведьмы, приносящей несчастья, как, впрочем, и другие демьяновцы, — в овраге нашли убитую женщину.
Глава 3
Убитой оказалась молодая крестьянка из пригородной Кукуевской слободы Авдотья Кочергина, известная в городе молочница, носившая молоко в богатые дома, хозяйки которых не хотели держать собственную скотину. Молоко у Авдотьи было вкусным, неразбавленным, скотина здоровая, так что молочница имела в городе постоянных заказчиков.
Смерть Авдотьи была страшной. Молочнице нанесли три ножевых удара и сбросили в овраг — место, и без того считавшееся в городе нехорошим.
Накануне вечером Авдотья не вернулась из города, и ее родные, призвав на помощь соседей, организовали поиски. Искали всю ночь. Под утро, на рассвете, мальчишки, залезшие в овраг, обнаружили мертвую женщину и кинулись за помощью.
К оврагу сбежалась почти вся Кукуевская слобода. Авдотью вытащили наверх, к тропинке, положили на травку и только после этого сообразили позвать полицию. Призванный народом околоточный растерянно постоял над телом женщины и послал гонцов к приставу Задорожному.
Тарас Григорьевич, испытывавший большое почтение к университетскому образованию Колычева, узнав про убийство, распорядился сразу же сообщить обо всем судебному следователю и самолично заехал за Дмитрием Степановичем, прежде чем отправиться на место.
Колычев, как обычно, послал за врачом и фотографом.
В городе началась страшная суета — гонцы от следователя и пристава мчались по улицам, разнося по пути страшную весть, и в конце концов об убийстве узнал весь Демьянов.
Прибыв на место, следователь Колычев с трудом протолкался сквозь густую толпу. Следы в овраге и вокруг него оказались безнадежно затоптаны. Место, где первоначально находилось тело, установить удалось весьма приблизительно.
Колычев чуть ли не на коленях исползал овраг, но ничего похожего на улики найти не смог. Единственной зацепкой была черная нитка, повисшая на обломанном кустике.
Нитка напоминала бахрому, вырванную из шали или платка. Дмитрий Степанович аккуратно спрятал ее в конверт, чтобы для очистки совести приобщить к делу, но уверенности, что нитка оставлена убийцей, у него не было. Несколько кукуевских баб, успевших накинуть черные траурные платки, метались вдоль оврага и выли над телом покойной. Зацепиться платком за ветку могла любая из них.
Покойная лежала на спине. Одежда ее, хоть и залитая кровью, была аккуратно оправлена, руки сложены на груди, мертвое лицо прикрывала косынка. Плакальщицы постарались придать мертвой пристойный вид… Ну что прикажешь делать? Хотели-то бабы как лучше…
Колычева удивило, что женщина поздно вечером одна возвращалась из города, но родные погибшей объяснили, что одна из покупательниц любит пить парное молоко на ночь и Авдотья, радуясь лишней копейке, носила ей молоко не только утром, но и после вечерней дойки.
Шла молочница налегке, с пустой кринкой в руках, украсть у нее было нечего. Следов борьбы или насилия обнаружить тоже не удалось. Значит, скорее всего убил кто-то из своих — родных, знакомых, кто имел какой-то мотив для убийства.
Колычев занялся проверкой родственников.
Со свекровью у Авдотьи отношения, как у большинства невесток, были сложные, но как-то не верилось, что больная старуха устроила в кустах засаду, чтобы заколоть обидчицу ножом, осиротив при этом внуков.
Муж Авдотьи, любитель выпить и погулять, случалось, поколачивал жену, но, как сам говорил, — «любя». Сейчас он сильно горевал из-за ее смерти и плакал, причем слезы его производили впечатление искреннего проявления отчаяния.
Поводов для его ареста Колычев не нашел… Хотя следовало проверить, не имелось ли у Авдотьи тайного романа на стороне, — при ее безрадостной семейной жизни вполне допустимым казалось наличие у молодой женщины какого-нибудь утешителя. Убийство могло произойти на почве ревности.
Колычев подробно расспрашивал родных, товарок, соседей покойной, не замечали ли чего, не видели ли, не слышали. Ничего нового эти расспросы не дали, а само предположение о наличии у Авдотьи любовника казалось всем совершенно диким и даже оскорбительным.
Осталось узнать, к кому именно ходила с молоком бедная женщина в последний вечер своей жизни. После нудных выяснений оказалось, что любительницей пить парное молоко на ночь была Надежда Игнатьевна Новинская.
Колычев, решив поговорить с Новинскими, отправился к ним в особняк старика Холмогорова. Они, в отличие от большинства горожан, об убийстве молочницы еще не знали, а узнав, не слишком опечалились.
— А мы-то удивились, что Авдотья утром не пришла с молоком, — заметил Евгений Леонтьевич. — Кофе пришлось черный пить. Вчерашнее-то молоко кухарка уже на простоквашу поставила…
— Господин Новинский, может быть, вас что-либо насторожило в последний приход Авдотьи Кочергиной? Как она выглядела? Не говорила ли она о чем-нибудь странном? Вы, как юрист, меня понимаете…
— Дмитрий Степанович, батенька… Я, конечно, юрист и прекрасно вас понимаю, но неужели вы решили, что я стану беседовать с деревенской молочницей и выискивать странности в ее словах? Ну о чем бы я мог с ней поговорить? О коровах, о сене? Я от этих проблем чрезвычайно далек. Да и вообще это было бы во всех отношениях странно. Дело Авдотьи — принести молоко и отдать его кухарке, а наше с женой дело — выпить перед сном по стакану парного молока. На этом все отношения с Авдотьей заканчивались. Весьма прискорбно, что она… к-хм… пострадала. Жаль, очень жаль бедняжку. Теперь придется искать другую молочницу, а ведь не у всех здоровый скот…
— Ну что ж, прошу простить за беспокойство.
— Никакого беспокойства, господин Колычев. Более того, готов оказать вам любую помощь, как коллега коллеге. Обращайтесь, не чинясь!
— Ну, что я говорил, Дмитрий Степанович? Вы мне про ведьму еще верить не хотите, а молочница Авдотья от ее рук погибла, — втаскивая на стол самовар для вечернего чая, Василий с удовольствием вернулся к мистической теме. — Тут и объяснений других быть не может! Хочешь не хочешь, а поверишь в ведьму-то, когда в овраге мертвую бабу найдут! Как ни мудри, а все равно выйдет, что ведьма Авдотью загубила…
— Вася, я тебя умоляю, перестань нести чушь!
— Никакая это не чушь, ну что вы за человек такой неверующий, ей-богу! Чай я сегодня жасминовый заварил, китайский, что в лавке Сапуновых брали, вы давеча его хвалили… Меду прикажете подать? Утром пасечник приносил, я взял горшочек гречишного, пусть, думаю, будет. И напрасно вы, Дмитрий Степанович, говорите, что я чушь несу, никакая это не чушь, про ведьму-то! Обидно даже слушать! Вы вот убийцу ищете, а не найдете, помяните мое слово, никак не найдете, потому что убийство это потусторонними силами сделано. Весь город об этом говорит, ей-богу! Дуся моя, ну, та горничная из «Гран-Паризьен», с которой я гуляю, помните ее небось — по убийству барыни Синельниковой свидетельницей была, так вот Дуся даже на улицу теперь выходить боится. «А ну, — говорит, — как ведьма на меня кинется? Умру от страха на месте!»
— Вот ты Дусе бы свои сказочки про ведьму и рассказывал. Там тебя большой успех ждет. Покоя мне от тебя, Васька, нет. Смотри, из жалованья твоего вычитать начну за пустые разговоры с хозяином.
— Вычитайте, воля ваша, господская, а только я говорю правду, и дело это верное — ведьма. Первая жена господина Новинского ожила, вот вам крест. Она и при жизни чистая ведьма была, а уж зарезанная, само собой, ни места, ни покоя не находит. С Дусей вместе в гостинице Бычкова одна тетка служит, она в молодости у Новинских в доме горничной была, еще при покойнице-то, при прежней хозяйке. Тетка эта давеча рассказывала, что Матильда Генриховна была злющая, как фурия. Однажды такой случай у них в доме был: кольцо у госпожи Новинской пропало, дорогое, с камушками, так она на эту горничную подумала и по щекам ее при всех за воровство отхлестала, обзывала тоже всяко, полицию вызвала и в кутузку бабу сдала. Та неделю в арестном доме клопов кормила и слезьми заливалась, а кольцо потом в диванных подушках нашлось. Так хозяйка не то чтобы там повиниться или наградные какие за обиду выдать, как ни в чем не бывало говорит: «Сама виновата, убираешься плохо. Чаще бы подушки выбивала, скорее бы кольцо нашла. Наказания без вины не бывает!»
— Вася, из того, что покойная Новинская обижала прислугу, еще не следует, что теперь она ожила и режет в оврагах молочниц.
— А вы проверьте, у молочницы этой три раны, как у покойной барыни, и в те же места. Проверьте, проверьте, Дмитрий Степанович! Весь город об этом говорит, особо кто про то убийство помнит (а у нас в Демьянове старухи очень даже памятливые, про то, что пятьдесят лет назад было, и то вам все как есть выложат). Так вот, я про раны-то… Может, скажете — по случайности раны такие же? Нетушки! Это Новинская-ведьма людям за смерть свою мстит.
— Да дашь ты мне наконец чаю напиться, балаболка? У меня от твоих разговоров не ровен час кусок пирога в горле застрянет! И откуда, интересно, тебе про раны молочницы известно? Не помню, чтобы я тебе рассказывал…
— Да уж вы расскажете, дождешься! Все стороной от людей узнаю. А что раны? Люди говорят. От людей-то ничего не скроешь…
Ночью Дмитрию долго не спалось. Васькины россказни не давали покоя. Колычев зажигал лампу, пытался читать, снова гасил свет, ворочался с боку на бок и наконец набросил халат и вышел в сад.