«Карл показывает рыцарю обратную дорогу в город, – говорит он, – но тот не может перебраться через реку, превратившуюся в неукротимый поток. Юлий остается у Карла и Карлы – с Ундиной. Вскоре он чувствует себя как дома, они живут в мире и любви, но, когда вино подходит к концу, разгорается ссора. Рыцарь вспоминает о Юлии, и хотя он не говорит о ней ничего хорошего – она, мол, своенравна и одна виновата в том, что он отправился в страшный лес, – Ундина, услышав имя соперницы, кусает его руку. Потом она останавливает кровь бесчисленными поцелуями и отправляется за вином. – Я правда пить хочу», – говорит он. Мы проходим мимо большого кирпичного здания 1846 года постройки – это больница, если верить вывеске над входом. «Построена в год его смерти», – бормочет он.
В год его смерти?
Он бьет себя по лбу: «Вот башка у меня дырявая! Давай сюда зайдем». И направляется к бару на углу. Хозяйка говорит, что она закрыта, он повторяет: «Я закрыта», – и мы кратко улыбаемся друг другу.
Он идет рядом со мной – в руке бутылка вина. Хозяйка все-таки согласилась откупорить ее: «Ну ладно, давайте, а теперь уходите, всего хорошего, пока».
«Я в жизни такого дорого вина не пил, – говорит он, – и такого кислого». Его рука болтается, вино плещется о стенки бутылки. «Поток, – рассказывает он, – приносит к дому рыбака бродячего монаха. Оценив свои полномочия и исключительность ситуации – и основательно помолившись, – монах соглашается обвенчать Юлия и Ундину. Ундина кажется очень серьезной. Она достает из сундучка два великолепных перламутровых кольца, которые принадлежали ее родителям. “Надеюсь, тебе подойдет”, – говорит она и надевает большее кольцо Юлию на палец. “В самом деле как раз”, – удивляется Юлий. После венчания Ундина расшалилась. Монах советует Юлию любить жену и быть осмотрительным. Ундине он советует настроить свою душу в лад с душой мужа. “Но у меня нет души”, – отвечает она и заливается слезами».
Мы пересекаем темный бульвар, машин почти нет, только трамвайные рельсы блестят, и прямиком направляемся к величественной постройке в необарочном стиле – наверняка правительственное здание или какое-нибудь ведомство было, – левая сторона дома тянется вдоль маленькой улочки, мы идем по ней и упираемся в знак тупика. Но мы продолжаем идти дальше. (Мы? Да, мы.) И вдруг оказываемся на берегу Шпрее. Перед нами – острие Музейного острова, на нем – огромное, круглое, задрапированное чем-то зеленым строение, судя по всему, идет реставрация. На остров перекинут мост, мы проходим по нему до середины, дальше – заграждения: Вход на стройплощадку запрещен. Родители несут ответственность за детей, – и смотрим вниз, в темную воду. Немного помолчав, он продолжает: «Юлий решает отправиться в город вместе с Ундиной. Юлия вне себе от счастья: “Он вернулся, Юлий снова здесь!” Они живут втроем в замке Юлия. Весь город, и Юлия тоже, считают Ундину расколдованной принцессой. Женщины чувствуют взаимную привязанность, не понимая ее тайной причины». Мы стоим рядом у перил, наклоняемся вперед и, не говоря не слова, смотрим вертикально вниз, потом я возвращаюсь назад на набережную, иду вдоль реки, слышу скрип его шагов позади меня, чувствую себя удивительно легкой. Одинокие ночные огоньки бесчисленных строительных кранов упорно горят, дорогу пересекает железнодорожный виадук, было бы здорово, если бы надо мной прогрохотал поезд – но нет, не судьба, мы доходим до следующего моста, обрамленного двумя похожими на подсвечники колоннами, и мне хочется попросить его еще раз подставить мне руки, помочь взобраться на колонну, чтобы потом болтать с ним – а он будет на второй колонне – над мостом, так громко, сколь необходимо, и так тихо, сколь возможно. Но я продолжаю молчать. «Ты идешь?» – спрашивает он – мне нельзя отставать, если хочу услышать продолжение истории.
«И вот однажды Ундина открывает тайну: на самом деле Юлия – дочь рыбака Карла и его жены Карлы. Юлия знать об этом ничего не хочет, она вне себя от гнева – с этими людьми у нее не может быть ничего общего. А теперь слушай: чтобы установить истину, приподнимают роскошные волосы Юлии. Ее уши, ее шея, ее плечи покрыты маленькими темными родинками – вот как моя щетина – и их так же много», – перебивает он сам себя и останавливается, мне кажется, он ждет моей реакции, но я не доставляю ему этого удовольствия. «Мне правда нужно побриться», – говорит он. «Карла, кстати, узнала родинки, узнала свою дочь, но молчит об этом – такая злая дочь ей не нужна».
– Что это было?
– Я бросила в воду кольцо.
– Ты это со мной сейчас разговаривала? Это вообще ты была? Ты сейчас сказала, что выкинула в воду кольцо?
Я молчу.
– У тебя… твой голос и правда… он в самом деле … красивый.
Я молчу.
Он принимается насвистывать песню, он уже насвистывал ее перед кондитерской – когда это было? Несколько минут назад? Несколько часов? И снова мне кажется, что я вот-вот узнаю ее; он переходит со свиста на пение и обратно, и я понимаю, что песня мне совершенно незнакома. Этот текст я никогда не слышала. Пусть пес голодный воет… Свист… Любовь бродяжить любит… Свист… С одним с другим покружит… Он умолкает. Нерешительно подходит к парапету и внимательно всматривается в воду, как будто надеется увидеть мое кольцо, потом говорит: «Юлия каждый день умывается водой из замкового колодца, она надеется, что колодезная вода смоет черные родинки. Ундина приказывает завалить колодец валуном, Юлия обижается и убегает из дому. Юлий спешит за ней и возвращает обратно в замок. Ундина примечает, что с этого дня Юлий все больше привязывается к Юлии». Мы доходим до пристани для прогулочных судов, на том берегу черной громадой высится собор, у причала – ни одного кораблика, я спрашиваю себя, где они ночуют. Он садится на каменные ступени рядом с билетной кассой, я стою рядом с ним, маленькие волны чвакают о камни набережной.
«Они отправляются на речную прогулку, – рассказывает он дальше, – с каждым мгновением течение становится все сильней, волны все выше, поток все неукротимей. Судно дает крен. Юлий призывает Ундину действовать, но ей не удается успокоить стихию. У Юлия вырывается проклятие, Ундина всхлипывает, падает за борт и исчезает в пучине». И снова он насвистывает, снова он поет: С одним с другим покружит, и еще: Голубка, спи, мой свет. Сердце мое холодеет, ледяной ветер пронизывает меня. Я хочу подняться по ступеням, чтобы идти дальше по набережной, но он хватает меня за локоть и прижимает палец к губам. Я застываю на месте. Одинокая птица ведет долгую, протяжную, печальную мелодию, которая все ускоряется и в конце концов захлебывается, словно всхлипывая. Я думаю о дроздах в вечерних сумерках. «Ну что ты, это же соловей», – говорит он, читая мои мысли. Я взбираюсь по ступеням и иду дальше, не слышу его шагов и оборачиваюсь. «Это хорошо, что тебя интересует, где я», – замечает он – всего на пару шагов позади меня – и, немного помолчав, продолжает рассказ: «Ундина является рыцарю во сне, поначалу часто, потом все реже. Поначалу это разные цветные сны, заставляющие его тосковать, со временем остается один бесцветный сон, внушающий ужас: Ундина появляется, отбрасывает назад мокрые волосы, пронзает его взглядом и говорит: “Если ты снова женишься, я тебя убью”. Но ведь именно это и планирует рыцарь – он хочет жениться на Юлии, когда закончится год траура. Жена рыбака умирает, и тот требует, чтобы дочь вернулась к нему, он хочет, чтобы она жила с ним в доме у реки. Карл против свадьбы и соглашается лишь тогда, когда Юлий предлагает ему огромный выкуп».
Я мчусь и, игнорируя подземный переход, пересекаю мост с оживленным движением. Достигнув цели, останавливаюсь. Он все еще на другой стороне и машет мне рукой.
«Нельзя сказать, что на свадьбе царит веселье, – продолжает он, перейдя мост. – Юлия, невеста, еще беспечнее и веселее всех. Она прихорашивается к брачной ночи. Ее ненавистные смоляные родинки замазать не удается. Немного помедлив, она приказывает открыть колодец, и больше никто не может ей этого запретить. Камень подается на удивление легко, как будто какая-то сила снизу помогает его приподнять».
Он скрещивает руки и говорит: «А здесь у воды прохладно. Давай прибавим ходу». Мы почти бежим, ему не хватает воздуха, чтобы рассказывать. «Едва колодец открыли, – говорит он, тяжело дыша, – как из него появляется Ундина, вода стекает с нее ручьями, она горько плачет, в отчаянии закрывая руками лицо. Юлия застывает на месте. Она видит, как Ундина медленно, тяжелой скованной поступью направляется в покои Юлия».
Он спешит дальше. Я за ним по пятам. Я хочу схватить его за плечо и заставить продолжить рассказ, но не делаю этого. Он бежит все быстрее, набережная с ее фонарями в тени плакучих ив кажется бесконечной. Я поднимаю с краю дорожки палку и при каждом шаге ударяю по парапету набережной, что доходит мне до бедра. Он тормозит, хватает ртом воздух, потом рассказывает дальше, все время останавливаясь, чтобы глотнуть воздуха: «Раздается стук в дверь, Юлий отзывается в глубокой печали: “Иду, любимая”. Дверь открывается – за ней стоит Ундина. “Я здесь”, – говорит она. Она божественно прекрасна, Юлий наклоняется к ней, они целуются». Он переводит дух. «Она не отпускает его, пока наконец дыхание его не прерывается и безжизненное тело не выскальзывает из ее объятий на пол». Он протягивает ко мне руку. «“Я зацеловала его до смерти”, – говорит Ундина, когда открывается дверь и появляется Юлия». Я подаюсь назад. «Я больше не могу», – говорю я. Не могу больше сделать ни шага.
Я сижу рядом с ним в такси. Сначала он отвел меня к ближайшей станции метро и смотрел, как до меня постепенно доходит, что поездов больше нет. Улыбнулся мне и вызвал такси. Спросил: «Назад к началу?» Я кивнула и села в такси, он сел с другой стороны, и вот мы уже сидим рядом. Водитель выключает радио, мы молчим.
У стойки сидит Регина, я ее сразу узнала. Я слегка пихаю ее в спину, она оборачивается в другую сторону и видит сначала его. «Привет, Иоганн», – говорит она. «Привет, Регина», – отвечает он. Регина рада меня видеть, но, кажется, ничуть не удивлена, застав меня с ним. «Иоганн, – говорю я, – значит, тебя зовут Иоганн». Его взгляд снова здесь. Его невероятные, пронзающие насквозь, слишком светлые, голубые глаза хаски. «Ты только посмотри на это, – говорит он Регине и показывает на свою бороду, не отводя от мен