На следующий день обнаруживаю в почтовом ящике письмо. Переслали с портала для авторов. Адрес у отправителя дурацкий: yourlook@freenet.de. Я открываю письмо – и удивляюсь, что сделала это, ведь вирусов я боюсь больше, чем терактов. И у меня есть на то причины – я ведь сохраняю тексты на внешнем жестком диске раз в пару лет. Филипп подарил мне его на Рождество; в тот год, через несколько месяцев после нашей свадьбы, вирус уничтожил мой тогдашний компьютер, и все мои неопубликованные тексты погибли навсегда. Филипп не понимает, как, пережив такое, я все равно не создаю резервные копии как минимум раз в неделю, а я не могу ему этого объяснить. Забываю, нет времени, это меня нервирует, отвлекает от важных дел – почем мне знать. Я успокаиваю Филиппа – напоминаю, что очень настороженно отношусь к чужим файлам, текстам и мейлам. «Ты же знаешь, я лучше что-нибудь пропущу, чем рискну подцепить вирус». И все-таки я открыла письмо с адреса yourlook@freenet.de:
«Это я. Ты знаешь кто. Мне очень понравилась твоя история. К сожалению, нам не удалось поговорить, но наши взгляды все время встречались. И твой взгляд сказал о многом. Напиши мне, если захочешь, я буду рад».
Имя в подписи ни о чем не говорит, самое обычное, мне больше нравится имя «Томас», назову его так. Я несколько раз перечитываю письмо, потом мне становится смешно. Голова болит с похмелья. Мой взгляд. Сказал о многом. Но кому? Чокнутый какой-то. Я нажимаю «Ответить» и пишу: «Вы ошиблись».
Звонит телефон. Дядя Гюнтер. Спрашивает, как у меня дела. Есть ли новости о Филиппе. Не знаю, может, это похмелье сказывается, но я вдруг начинаю изгаляться. «Что значит – есть ли новости? Ты хочешь знать, объявились ли сегодня с утра новые кредиторы? Ты хочешь знать, прибавилось ли долгов? Обнаружилось ли еще что-то, что Филипп от меня утаил?»
Дядя Гюнтер сохраняет спокойствие. Он просто хотел узнать, звонил ли Филипп.
– Тебе зачем?
– Я беспокоюсь о нем.
– Не стоит.
– Он не отвечает на звонки.
– Может, у него дела, обследования, процедуры, терапия – откуда мне знать. Обо мне не хочешь побеспокоиться?
– О тебе я тоже беспокоюсь.
– Гюнтер, я просто так сказала! У меня все хорошо!
– Дети в садике?
– Где же еще. Извини, сегодня не мой день. Я позвоню.
Я кладу трубку и стираю «Вы ошиблись», потом снова пишу и нажимаю «Отправить». Иду в магазин. Ужасаюсь ценам. Картошка, которую я всегда покупаю, стоит 2,99. Почему я раньше этого не замечала? Ведь картошка – это дешевый продукт, так? Пища для бедняков? А вот овсяные хлопья – всего 39 центов! Как хорошо, что дети любят на завтрак овсянку, ближайшие лет двадцать они ничего другого не получат. Заглядываю в почтовый ящик. Пять писем. Все – Филиппу. Надрываю первое, потом засовываю все пять, не читая, в сумку. Не желаю ничего знать. Поднимаюсь по лестнице. Ключ снова подходит к замку, ура.
Письмо от yourlook@freenet.de: «Ошибся? Ни в коем разе. Ты должна меня помнить: блондин в очках. Выпьем вместе кофе?»
Ответить: Никого я не помню, дорогой блондин-в-очках. Отправить.
yourlook@freenet.de: Кофе?
Ответить: Не могу, дети, извини. Отправить.
Я пытаюсь работать. Но книга, что сейчас пишу, вот эта самая книга, зашла в тупик. Чем дело кончится – неясно. Мне страшно к ней прикасаться. Надо взяться за что-то новое.
«Начать. Снова начать с тебя. Каждую книгу с тебя. В начале было слово. У меня в начале – ты».
Я сохраняю эти восемнадцать слов и закрываю файл.
Открываю снова, перечитываю. «Начать. Снова начать с тебя. Каждую книгу с тебя. В начале было слово. У меня в начале – ты».
Стираю эти пять предложений, иду на кухню, делаю кофе и сожалею, что стерла. Пытаюсь восстановить текст. Сказавший о многом взгляд – как ему в голову такое пришло? Бог знает, что он там увидел. Блондин в очках. Кто это? Достаю письма из сумки и кидаю их к стопке в комнате Филиппа.
«Подожди, пока путь освободится», – говорю я старшему сыну. Тяну младшего в сторону, он плачет, беру его на руки. Старший на животе спускается с горки и утыкается лицом в оледеневший песок. Вскрикивает и тоже принимается плакать. Опускаю младшего на землю и поднимаю старшего – он ведь тоже еще маленький. Маленький малыш не хочет сидеть на песке, начинает орать. Большой малыш разбил подбородок, успокоить его не получается. К детской площадке подъезжает велосипедист. Я его сразу узнала. Странно. Этого высокого худого светловолосого мужчину в больших роговых очках янтарного цвета я и правда уже видела. Но это могло быть где угодно, я совершенно не помню, при каких обстоятельствах, где, когда, по какому поводу. Дети плачут. Блондин-в-очках слез с велосипеда и пытается открыть калитку. «Замок от детей, – кричу я, – нужно одновременно повернуть и потянуть», – но он не слышит. «Ну, тихо, успокойтесь», – говорю я, и дети ревут еще громче. Как-то он смог открыть калитку, закатил велосипед и направляется к нам. Дети умолкают. Смотрят на него. Смотрят на меня. «Мама, ты его знаешь?» – спрашивает старший.
«Да», – отвечаю я. Сказать «нет» было бы странно – нет, я его не знаю, но все равно договорилась с ним встретиться.
Блондин-в-очках смотрит на меня. «Да, мы знакомы», – говорит он. Голос у него осипший, он откашливается. «У меня есть пластырь». Он достает из сумки кошелек и, изрядно пошуршав, вынимает пластырь.
– У тебя что, нет детского пластыря? – спрашивает большой малыш.
– А что это?
– Ну, для детей, детский пластырь.
Сын смотрит на меня, как будто я заставляю его разговаривать с идиотом. Я беру пластырь – «спасибо» – и наклеиваю большому малышу на подбородок.
– Дома я нарисую тебе пятнышки, хорошо?
– Цветочки.
– Хорошо, цветочки.
– И звездочки.
– Договорились.
– И маленьких мармеладных мишек.
Я вздыхаю.
– Я – Томас, – встревает блондин и протягивает большому малышу руку.
– Что у тебя там в руке? – спрашивает сын.
Томас беспомощно смотрит на меня.
– У тебя есть мармеладные мишки?
– К сожалению, нет, – отвечает Томас.
– Но я же их видел, – настаивает сын.
Томас смотрит на меня. «И что мне теперь делать?» – спрашивает он.
Томас сходил за покупками. Затащил на четвертый этаж ящик минеральной воды. Вынес мусор и старые газеты. Вымел из подъезда гравий. Принес наверх почту. Залатал велосипедные шины. Погулял с собакой. Отнес письма в почтовый ящик. Сдал книги в библиотеку. И все это – после нашей единственной встречи, когда он меня сто раз спросил, не слишком ли я балую детей. Они ему явно мешали. Врывались в разговор. Все время хватали меня за руку, требуя внимания. Когда дети наконец уснули, он ткнул в меня указательным пальцем. Я подняла голову и улыбнулась. Он снял очки. «Теперь я тебя не вижу», – сказал он. «Значит, мне больше не нужно тебе улыбаться», – ответила я. Он снова надел очки, посмотрел на меня: «Не понял».
На следующее утро он приносит булочки и свежую газету и делает по дому все, что нужно сделать, а я в это время уединяюсь в кабинете, выключаю телефон и принимаюсь за текст про Начало. После ухода Томаса делаю перерыв. Выпиваю целую бутылку воды. Просматриваю почту. Письма, адресованные Филиппу, кладу к стопке в его комнате. Одно из писем – на имя большого малыша, его я спокойно могу открыть, ничего ужасного меня там не ждет. Выписка со счета. На его детской сберкнижке остался всего 1 евро 70 центов. Я ору. Набираю номер телефона. Ору на Филиппа. Ору, рассказывая об этом Гюнтеру. Звоню своему другу Натанаэлю и ору, пока не срываюсь на вой. Ложусь на пол рядом с собакой и зарываюсь лицом в ее шерсть. Звонит телефон – Томас. Я в ярости, не могу говорить.
Он приходит вечером, когда дети спят. Без слов обнимает меня, я впиваюсь зубами в его худое плечо, силы оставляют меня, я ослабляю хватку. Он кивает, говорит: «Отпусти», кряхтит от боли.
«Это хорошо, – замечает он чуть погодя, – мне кажется, это хорошо». Я не совсем уверена, что он имеет в виду. Что я его укусила? Он считает это правильным с точки зрения психогигиены? Думает, теперь моя ярость поутихла? Ничуть. Но нужно признать, мне тоже кажется, что это было хорошо, хоть и непонятно, почему я это сделала. Вообще-то у меня нет привычки кусаться.
– Мне хочется увидеть тебя голой, – говорит он.
– Зачем? – спрашиваю я и тут же понимаю – глупый вопрос.
– Я думаю, ты красивая, но я верю лишь тому, что вижу.
Я качаю головой.
«Хорошо», – говорит он и подает мне пример. Раздевается у меня на кухне. Очень быстро. Одежда темным комом лежит позади него на ламинированном полу. Остались только очки в роговой оправе. Томас держится очень прямо. Тощий, безволосый, кожа очень светлая и вся покрыта синими, фиолетовыми, зелеными, желтыми пятнами. На плече багровеют следы от моего укуса.
– Откуда у тебя синяки?
– Потом расскажу. Разденешься?
– Нет.
Я сижу. Рассматриваю его. Синяки все разных цветов – значит, они не могли появиться одновременно, во время какого-нибудь происшествия, несчастного случая или нападения. «Выглядит ужасно», – говорю я. Собака притрусила на кухню, остановилась позади Томаса, вытянула шею и обнюхивает его. Томас испуганно отпрыгивает. «Отстань, зверюга!» Я смеюсь и тяну собаку прочь. «Что она тебе сделала?»
– Нюхала меня. Почему она?
– Это сука.
Он быстро садится и закидывает ногу на ногу. Мне неприятны его гладкие белые ноги, его детская грудь, его безволосый пах. Сероватый член зажат между бедер, мне почти больно, когда я об этом думаю.
– Мне лучше одеться, – говорит он, – я боюсь собаку.
Через несколько минут он уходит, сказав, что, к сожалению, не сможет мне завтра помочь, уезжает из города – важная встреча. Я ответила, что не нуждаюсь в помощи, – он улыбнулся и погладил меня по голове.
Мы идем в детский сад, большой малыш хочет вести собаку сам. «Только медленно, – говорю я, – и осторожно, гололед! И на переходе остановишься, понятно?» Собака понеслась, ребенок на поводке за ней, я следом – с маленьким малышом в коляске, от этого собака мчится еще быстрее, а с ней и ребенок. «Стой», – кричу я, но они бе