очно была дома. Я ведь могу уйти на работу”». Крошки падают у него изо рта. Натанаэль извиняется, снова сметает их в ладонь, встает и стряхивает над мусорным ведром, рассматривает ладони, идет к раковине, моет руки. Подходит к окну, на улице уже темно. «Кажется, опять дождь пошел. Сначала зима не хотела кончаться, а теперь этот бесконечный дождь. Вот так вот, – вздыхает он. – Отец один не справляется. С домом. Он ведь сам его и спланировал, и построил, уже не один десяток лет с тех пор прошел, и вот теперь живет там один и отказывается переезжать. Это же так удобно – жить прямо рядом с Юликой. Но там же нужно работать в саду, по дому все делать, ходить в магазин. Стирка, готовка, уборка – он же в жизни этим не занимался. Максимум, что господин охотник мог сделать – это пожарить себе стейк. Недавно варил картошку и пересолил ее дальше некуда. А когда резал брюкву, у него случилась судорога. Я ему говорю: “На кой черт тебе сдался этот кроличий корм?” Тут он засмеялся с явной гордостью за нас обоих. Но потом, когда я спросил, как он себя чувствует, рявкнул на меня: “У меня все хорошо!” А сам с болью пытается бороться. “А вот Ирма умерла”. – “Что значит – умерла?” – спрашиваю я. “То и значит, что умерла, просто свалилась замертво и все”. Ирма – это жена его брата, то есть была женой. Судорога его постепенно отпускала. “Она ведь не старая еще была, Бог его знает, что случилось, может, паралич сердца. Она же питалась только этими своими печеньями, совсем хозяйство забросила”. – “А Вольф?” Отец ехидно усмехнулся: “Вольф! Этот живет на полную катушку. Он тогда как раз был на лечении со своей Бербель. Он ведь эту свою давнюю подружку реактивировал, ну, эту Бербель, я ее давно знаю, чувственная такая женщина, всегда любила поесть. Не то что Ирма с ее печеньями. Мой дорогой братец даже не прервал курса лечения. Бедняжку Ирму кремировали и отправили прямиком в анонимную могилу. Ужас. Лежит теперь незнамо где. Мы не можем допустить, чтобы такое случилось с нашей матерью, понимаешь, сынок? Нужно, чтобы она упокоилась с миром. А что может быть прекраснее, чем могила в лесу? Нигде нет такого покоя. Она должна лечь там, рядом с Фреди”».
Пришел мой сыночек – большой малыш. Спрашивает: «Кто такой Фреди?» Ему что-то приснилось. «Я видел сон!» Что он увидел, понять непросто. «Громадный экскаватор с крыльями? И ты был водителем?» – «Нет, я был пилотом». – «Ах, вот как». – «И я взлетел высоко-высоко в небо и вдруг упал». – «А что потом?» – «Потом все, – говорит мой сыночек. – Я еще раз так хочу. Танаталь, можешь мне снова насыпать в глаза песку?»
Когда Натанаэль вернулся, я напомнила ему, что он хотел мне еще что-то рассказать про Вольфа и Бербель. «Это уникальная парочка, – говорит Натанаэль и интересуется, остались ли еще хлебцы. – Бербель была девочка толстая, а тогда, после войны, это было большой редкостью. Вольфу она нравилась, и он таскал ей еду. Чаще всего хлеб, время от времени яблоки – в общем, делился, чем мог. Постепенно дошло до того, что он скармливал ей все свои завтраки, все, что мать давала ему с собой в школу, включая дополнительные бутерброды, которые ему делали, потому что он был таким худеньким и так хорошо умел выпрашивать. Вольф все таскал и таскал еду своей подружке, но той всегда было мало. – Хлебцы хрустят, Натанаэль смеется. – Бербель ела, а Вольф смотрел на нее, но едва она успевала заглотить последний кусок, как ее тут же начинал мучить голод. Вольф делал все, что мог. Бербель все толстела и толстела, и чем больше она прибавляла в весе, тем сильнее Вольф ее любил. Девочка быстро развивалась и, когда Вольф приносил ей сладости, разрешала потрогать ее грудь. А позже и пососать. Их застукали, когда толстуха Бербель, совершенно голая, стояла на ящике, широко расставив ноги, и поглощала бутерброд с колбасой, а Вольф в это время засовывал ей во влагалище ключи с толстой связки, один за другим, так глубоко, насколько получалось. Им тогда было по двенадцать. Родители запретили им общаться. Но они продолжали встречаться и с каждым годом приобретали все большую сноровку в выборе укромных местечек. В семнадцать Бербель забеременела. Причем это Вольф заметил, что ребенок шевелится – Бербель была уже на шестом месяце. Родители отправили ее в приют, ребенка забрали сразу же после родов, она даже не узнала, кого родила – мальчика или девочку. Она писала Вольфу письма, но ответа так и не дождалась, потому что он их не получал». Натанаэль допивает чай залпом, берет еще один хлебец и говорит: «Я не могу остановиться!»
«Потом Вольф и Бербель несколько десятилетий не виделись. Он получил образование, сдал экзамен на охотника, женился на Ирме, родил дочь и безуспешно пытался произвести еще и сына. Ирма терпела, но радости ей все это не доставляло, и беременность так и не наступила, как ей это удалось – Бог знает. Толстуха Бербель дважды побывала замужем и после нескольких выкидышей родила сына. И вот однажды она, к тому времени уже пенсионерка, пришла в больницу к своей первой внучке и столкнулась в приемном покое с Вольфом, тот как раз взволнованно твердил: “Меня зовут Вольфганг Фендель, и я хочу знать, где моя жена Ирмгард Фендель, урожденная Краусхаар, ее доставили сегодня с почечной коликой”. “Привет, Вольф, это я, Бербель”, – окликнула его Бербель. “Ты похудела”, – сказал Вольф. “Ну, это ты зря, – ответила она и похлопала себя по животу и по бедрам. – Рада тебя видеть”. С тех пор они неразлучны. Вот только Ирма мешала. Но прятаться им было не привыкать. Вольф тут же принялся откармливать свою Бербель. Ну, теперь точно хватит, – говорит Натанаэль и закрывает пачку с хлебцами. – Дражайшая Бербель с тех пор так разжирела, что даже с дивана без посторонней помощи встать не может. Так и сидит целыми днями и поглощает то, что тащит в дом и готовит для нее Вольф. А тот, напротив, все такой же – тощий, высокий, узкоплечий, с жидкими седыми волосами, в очках без оправы, и он будет пичкать свою возлюбленную, пока та не лопнет, пока ее не разорвет. Или пока она не задохнется. Или просто больше не сможет. Затухнет. Погибнет. Ты ведь знаешь, Вольф – охотник. Он умеет убивать дичь». Натанаэль встает. Несколько раз кивает, смотрит в пол, похоже, о чем-то думает. «Ты только представь себе, от чего я избавлен, – благодаря тому, что отказался от любви, – говорит он и на миг застывает в нерешительности. – Пойду посмотрю, как там дети». – «Песок не забудь», – кричу я вслед.
На следующее утро у большого малыша поднимается температура. «Я упал», – хнычет он. Я говорю, что это только сон, но он настаивает: «Нет, мама, я упал, голова болит».
Натанаэль отводит маленького малыша в ясли. «Твой песок навевает странные сны», – говорю я, когда он возвращается. Большой малыш рассказывает, что взлетел высоко-высоко, до самого неба, и упал оттуда. Натанаэль думает, что это не сон: «А вдруг он ночью и правда упал с кровати? Нужно сходить к врачу».
В приемной у педиатра битком. Мой сын принимается играть в догонялки с другими маленькими пациентами. «Даже если он еще не болен, то тут уж точно заболеет», – думаю я. Постоянно подходят все новые мамочки с детьми, есть и один отец. Одна из мамочек плюхается, даже не сняв мокрой куртки, рядом со мной. «Привет», – говорит она. «Привет, – отвечаю я. – Куртку в гардероб повесить не хочешь?»
– Я боялась, что место рядом с тобой займут, – говорит она. Смотрит на Натанаэля: – Привет, я – Сильке.
– Жена нашего свидетеля, – шепчу я ему, когда она все-таки отправляется в гардероб повесить куртку – я ее трижды заверила, что буду держать для нее место.
– Вы дружите? – Натанаэль явно сбит с толку.
– Нет, с чего ты взял?
– Да так.
Он берет брошюрку под названием «Чистим зубы правильно» и с интересом принимается читать.
Сильке спрашивает, как у меня дела, я отвечаю, что хорошо, и спрашиваю, как у нее. Сильке спрашивает, что с малышом, я объясняю, что мы не знаем, и спрашиваю, что у них. Потом Сильке больше ничего не спрашивает, и это подозрительно. Когда Натанаэль выходит, не сказав куда, Сильке говорит: «У вас большие перемены! Впрочем, я уже в курсе».
– Какие такие у нас перемены, Сильке, о чем ты? – спрашиваю я.
Сильке краснеет. Широко распахивает глаза. Мнется: «Ну…» и смотрит на дверь, через которую вышел Натанаэль.
– Сильке, мне очень жаль, но я не понимаю, о чем ты, – говорю я, хотя, конечно, прекрасно ее понимаю. Сильке решила, что Натанаэль – мой новый мужчина. Должно быть, она слышала, что Филипп в лечебнице, и думает, что обо всем догадалась. Сильке – самое глупое создание из всех, с кем я познакомилась за последние двадцать лет. Я мило ей улыбаюсь: «Ну же, Сильке, скажи, о чем ты».
– Да нет, ничего.
– Ну, пожалуйста, скажи.
– Нет.
– Тогда я тебе кое-что скажу, дорогая Сильке, и это будет последним, что ты от меня услышишь, поэтому слушай внимательно, мой милый дружок: мы с Филиппом женаты, и тебе вообще-то должно быть об этом известно, потому что ты, со свойственной тебе наглостью, заявилась на нашу свадьбу без приглашения, а ведь мы собирались отпраздновать ее в самом узком кругу, только с нашими двумя свидетелями, и хотя тебе это, наверное, объяснять бессмысленно, но с того самого дня у нас с Филиппом все общее – и фамилия, и заботы, и ответственность, а теперь – до свидания.
Натанаэль входит, ни слова не говоря, садится рядом со мной и вновь принимается за брошюру. «Вот и я», – говорит он.
– Представляешь, нас только что приняли за парочку.
– Как мило, – отвечает он и переворачивает страницу.
По дороге домой мне снова и снова приходится пересказывать ему наш разговор с Сильке, хотя он стоял под дверью и подслушивал. «Ты что, и правда сказала мой милый дружок?»
– Да, я же вчера услышала, как разговаривает песочный человечек, и тут же подхватила.
Мы дружно смеемся. «Перестаньте, – говорит мой сын, – у меня голова от этого болит». Педиатр осмотрел его глаза и заявил, что не может заглянуть внутрь головы, поэтому должен задать несколько вопросов.