Я все снова и снова возвращалась в темную ложу. Больше всего мне нравилось наблюдать за переменой декораций, которую я уже видела. С «Отелло» на «Мефистофеля», например. Выяснилось, что существует бесконечное множество вариантов, как можно убрать одни декорации и установить другие. Со временем я научилась различать большинство техников издалека, по фигурам, и заметила, что состав смен постоянно меняется. Если Филиппа не было, я сразу уходила. Если он был, я следила за каждым его жестом, за каждым его взглядом, за походкой, как он уходил и возвращался. Он двигался проворно, умело и все время неожиданно. Черная кошка, не иначе. Я наблюдала за ним, за каждым движением, старалась угадать, куда он сейчас шагнет, ошибалась, гадала снова, и снова не то. Я отмечала для себя, с кем он останавливался или разговаривал, кого он особо отмечал и на кого часто смотрел, с кем позволял себе шутить, кого хлопал по плечу, а кого гладил по голове. Если какое-то время было слишком тихо, ему кричали: «Филипп, ну что там? Будет еще что-нибудь?» Он шутил, и все смеялись. Несколько дней он казался подавленным, больным или несчастным. Издалека не понять, что случилось. Он выглядел потухшим, вялым, скорее ползал, чем ходил, ни с кем не разговаривал. Всего пару дней, потом все прошло, и позже казалось уже нереальным и невозможным.
Он говорит, что проклятый седьмой год прошел. За три дня до его отъезда с детьми у нас была годовщина свадьбы. Я вернулась домой очень поздно, после конференции. Рейс задержали. Я просидела четыре часа в аэропорту Базель-Мюлуз, в Евроаэропорту. Даже читать не могла. Злилась на себя. Спрашивала, как мне вообще пришло в голову принять участие в этой конференции, которую, ну, конечно, как же иначе, никак нельзя пропустить, она ведь такая важная. «Поезжай, – сказал Филипп. – Если вечером вернешься, уже хорошо». Когда я позвонила предупредить о задержке рейса, он сказал: «Ну, может, все-таки получится прилететь раньше, думай о хорошем. Няню я в любом случае вызову». Когда мы подлетали, мне хотелось сорвать ремень безопасности, вскочить, подбежать к двери, вышибить ее и выпрыгнуть. После посадки я едва могла шевелиться. С трудом доползла до выхода, дальше по переходу, через терминал, в зал прилета. Хотела взять такси – но вечер уже все равно не вернуть. Поэтому села на электричку, две пересадки, потом пешком. В подъезде я расплакалась. Когда я вставляла ключ в замок, шел уже двенадцатый час. «Мне очень жаль», – сказала я. Он убрал поцелуем слезу с моей щеки. «Ну, все же хорошо».
Самое классное в ложе – обтянутый плюшем стул, его можно поставить так, как мне нужно, чтобы наблюдать за Филиппом, в зависимости от того, в какой части сцены он работает. Я снимала обувь и клала ноги на ограждение, порой я даже засыпала к концу перемены декораций. Однажды пришел смотритель, чтобы проверить лампочки. Он испугался, когда я сказала: «Не пугайтесь». – «Мне придется доложить об этом», – погрозил он в шутку. Больше я в ложу не забиралась.
Филиппа я избегала. Если видела его у входа в театр, то дожидалась, пока он уйдет. Если он сидел в столовой, разворачивалась и уходила сама. Если он шел мне навстречу по запутанным коридорам под сценой, сворачивала за угол. Однажды он так внезапно возник передо мной, что сбежать не получилось. Он сказал: «Моя сестра прочитала твою книгу». Я не осмелилась спросить, как она ей. Я сказала: «Это моя первая книга». – «Я знаю», – ответил он. И повторил: «Моя сестра ее прочитала». Тут он соврал, но к этой теме мы больше никогда не возвращались. А теперь уже поздно. Он, как всегда, будет все отрицать.
В мае холодная ветреная весна вдруг сменилась летом; одну из наших постановок пригласили в Вену. Как всегда, когда я не могла позаботиться о собаке, я отвезла ее в Бонн, к Якобу, уехала обратно в Гамбург и опоздала на самолет. В Вене я отправилась прямо в театр. У входа на сцену стоял Филипп.
– Хорошо добралась?
– Не совсем. Опоздала на самолет.
– Я знаю, тут все страшно переполошились, но теперь ты здесь, расслабься.
– Кто все?
– Все! Наши, венцы, режиссер, драматург, руководство, все.
– Не знала, что и ты тоже здесь.
– Я здесь. Пойдем, они тебя ждут.
Он передвигался бесшумно, проворно, гибко, как черная кошка. Она, нет, он провел меня через все двери и бесчисленные коридоры, налево, налево, направо, несколько пролетов вниз, один вверх и прямо и потом открыл мне железную дверь.
– Удачи!
– Она мне понадобится.
– Я прослежу.
– За чем?
– Чтобы ничего не случилось.
После премьеры, как и положено, устроили вечеринку, потом особо стойкие отправились в бар, в конце концов я оказалась с ним в одном такси.
Когда мы появились за завтраком, коллега с беспокойством взглянул на нас: «С вами все в порядке?»
– Нет, – ответил Филипп.
– Такое ощущение, что вы в аварию попали.
– Верно, мы столкнулись с парой ангелов.
Мы пробыли в Вене еще четыре дня, четыре вечера играли спектакли, четыре бессонные ночи провели поочередно в его и в моем номере. Потом мне нужно было улетать. Филипп остался еще на два дня, чтобы разобрать декорации. Меня мучили дикие, бесконечные колющие боли, в которых я поочередно обвиняла кишечник, почки, печень.
Я скучаю по детям. Звоню его матери. «Ну, как ты думаешь, где они в такую жару, конечно, в бассейне. Бог дает Филиппу терпенья. Он разрешает им так беситься, они прыгают в бассейн, ныряют, я на это смотреть не могу».
– Как ты?
– Знаешь, хорошо, правда.
– Терапия сильно выматывает?
– Нет, что ты, я так рада, что малыши здесь, в самом деле.
– Они не слишком тебя напрягают? Тебе же надо поберечься.
– Нет, все отлично.
Вот такая у него мать. Все-то у нее хорошо. Проблем нет, и никогда не было. «Знаешь, гроза всегда проходит». Ее муж проиграл собственный ресторан – она нашла себе и ему место, «все в порядке, работа, она что здесь, что там работа». Алкоголь разрушил его печень настолько, что он больше не мог работать, – он сидел дома и отдыхал, а она пахала в две смены на ресторанной кухне. Однажды она застала его в постели старшей дочери – быстренько снова закрыла дверь, «девочка же все равно скоро уедет, она же так хочет стать учительницей». Муж умер – она отказалась от наследства, «все в порядке», и снова начала с нуля, переехала с Филиппом в маленькую квартирку, «и убирать меньше», отправила младшую дочь на практику в отель, знакомилась с мужчинами. Мужчины закончились – чудесно, «наконец-то покой». У Филиппа проблемы в школе, проблемы с полицией – «все образуется», «не так страшен черт, как его малюют». Старшая дочь пережила жизненный кризис и попала в психиатрическую лечебницу – «вот и хорошо, пусть отдохнет и примирится с миром». «Знаешь, что важно, – говорит она, – все меняется, ничего не остается неизменным».
Уплотнение в груди она, конечно, заметила, но особо не встревожилась, «какая разница, что там, все равно пройдет». Когда врач слушал ее легкие из-за простуды, которая никак не желала заканчиваться, он буквально наткнулся стетоскопом на опухоль размером с куриное яйцо. «Боже мой», – воскликнул он. «А, это у меня уже давно», – ответила она.
– Как думаешь, когда они вернутся?
– Да мальцов не вытащишь из воды.
– Я перезвоню вечером, отдыхай.
Я открываю дверь на балкон, собака прячется под стол, я закрываю дверь. Смотрю температуру в Интернете. В Гамбурге сейчас – можно даже район города задать – тридцать четыре градуса. Собака качает головой, а я говорю: «Мы останемся дома». Я причесываю ее, она вздрагивает, проволочные щетинки щекочут ее сквозь коротко остриженную шерсть.
– Где твоя собака?
– Моя собака?
– Снова в отпуске?
– Почему в отпуске?
– Ну, здесь ее во всяком случае нет, – сказал он, когда сорок девять часов спустя наконец-то приехал ко мне, прямо из аэропорта.
– Она в Бонне.
– Почему в Бонне?
– У моего молодого человека.
Тишина.
– И что нам теперь делать?
– Я сейчас позвоню в Бонн.
– Хорошо, я тогда выйду… пойду пива выпью, тут на углу.
Якоб, узнав, что теперь он мой бывший, пожелал оставить собаку у себя. «Она останется здесь, – сказал он, – позвони, как успокоишься». И повесил трубку.
Я снова позвонила, но услышала только автоответчик. «Собака не может быть залогом», – сказала я и повесила трубку, чтобы не расплакаться.
«Еще как может», – уверил он меня при следующем разговоре. Он отказывался ее выдавать – только когда я брошу этого идиота и вернусь к нему, только тогда я увижу свою собаку.
На следующий день – мы неделю как были вместе – мы решили пожениться. Всю свою жизнь я считала, что брак не для меня. Если я правильно помню, я сказала Филиппу: «Вообще-то мы могли бы пожениться», и он ответил: «А что, хорошая мысль». Пару часов спустя я: «Нет, мысль плохая», а он: «А я считаю, хорошая». На следующее утро мы поехали в загс. Мы думали, что выйдем оттуда мужем и женой, но – «так быстро нельзя, – объяснила нам сотрудница, – и это правильно». Мы можем подать заявление на заключение брака, но день регистрации нам назначат, только когда мне с родины пришлют свидетельство о брачной правоспособности, а это произойдет, по ее опыту, примерно через месяц.
Она угадала абсолютно точно. У нас было четыре недели, чтобы заказать кольца и узнать друг друга получше.
– Мне вот интересно – я ведь скоро возьму твою фамилию, – среди твоих предков были нацисты? – спросила я в начале третьей недели.
– А разве не все немцы были нацистами? – ответил Филипп вопросом на вопрос.
– Хороший вопрос и удобный ответ. Но про твою семью хотелось бы знать поточнее.
– А что насчет твоей образцовой швейцарской семьи? Сколько золота Третьего рейха спрятано у вас в подвале? – Филипп нетерпеливо покачивал правой ногой.
Я рассмеялась.
– Тут моя бедность – гарантия моей моральной чистоты.
Филипп угрюмо посмотрел на меня.
– Мне это только кажется или ты уверена в своей непогрешимости?