– Она спит, что-то нужно?
– Нет.
– Ты что-то хотела спросить?
– Только как у нее дела.
– Она совсем без сил. – Филипп задыхается.
– Что случилось?
– Да ничего, – он хватает ртом воздух, – она так много спит, постоянно засыпает.
– Не думай о плохом.
– И это ты говоришь! Не могу больше разговаривать, дети опять дерутся.
Филипп знал – я рассказала ему еще до свадьбы, – что я месяцами наблюдала за ним из темной ложи, как он работал на освещенной сцене. Я спросила его о том случае с падением. Он улыбнулся. Сказал, что все не так драматично, как мне показалось. Я напомнила ему обо всем в подробностях, посекундно описала, как что было, вплоть до того момента, когда он вдруг выкинул руки в пустоту и схватил своего коллегу. Филипп кивнул. «Просто нельзя смотреть вниз, вот и все. Ты же из Швейцарии, у вас горы, ты должна об этом знать. В тот момент, когда человек падает вперед, нельзя думать: “О боже, он падает”, надо думать: “Я его сейчас поймаю”. Твой зрительный образ превращается в действие. Сначала у тебя есть картинка, потом она становится реальностью. Как в театре. Сначала проект, потом инсценировка». – «Это все так, – сказала я, – и тогда великолепно сработало, но ведь это не панацея – просто закрыть глаза и верить, что все страшное исчезнет».
«Есть такие вещи, на которые нельзя смотреть в упор – слишком страшно. Когда ты в десять лет узнаешь, что тот милый дядя, который жил на чердаке, пришел из ада, где он, как дьявол, надзирал за тем, чтобы ужас не кончался, а наоборот, даже увеличивался, чтобы горы трупов, брошенных прямо на голую землю, все росли и росли, чтобы бесчисленные узники на разных стадиях истощения, чтобы тысячи больных, скелетоподобных людей умирали в зараженных бараках, – когда ты узнаешь это в десять лет, нужно отвернуться, нельзя смотреть в эту пропасть, иначе упадешь».
До операции по удалению опухоли я сопровождала его мать на обследования в больницу. Я пригласила ее на обед: чечевичная похлебка и кружечка пива – это я ее подбила. Она сделала глоток – пена осела белыми усами над губой – и сказала: «Чудесно. Чудесно, правда? Хорошо, что у нас есть время поболтать». Я спросила, боится ли она. «Не-е-ет, – ответила она норовисто. – Если бы я позволяла страху добраться до меня, я бы уже давно не жила». Она отставила пиво, не заметив, что попала на салфетку, кружка опрокинулась.
«Как дела у псины?» – Филипп постоянно позволяет себе недружественные выпады в сторону моей собаки или напоминает мне, что собаки такой величины и такой породы (при том что это помесь) живут максимум двенадцать лет (якобы). «Еще два года, – вздыхает он, когда собирает пылесосом ее волосы, снимает с нее клеща или отнимает растерзанный детский мяч, – еще два года».
– Ей слишком жарко, – отвечаю я, – но спасибо, что спросил, рада, что ты вспомнил о собаке.
Тишина.
– Филипп, почему ты звонишь?
– Дети спят. Я просто хотел пожелать тебе спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
– И спросить, скучаешь ли ты.
– Филипп… Скажи, это не опасно, когда ты один с двумя детьми в бассейне?
– Ты просто мне не доверяешь, в этом все дело.
– Да, дело в этом.
– Мне положить трубку?
– А ты хочешь?
Тишина.
– Ну и как, работать получается?
– Да, я пишу историю любви.
– Здорово.
– И о тебе там тоже есть.
– Ты серьезно?
– Серьезно.
– И что ты пишешь?
– Как мы познакомились.
– Это же прекрасно.
– Да, это было прекрасно.
– Мне положить трубку?
– Если хочешь.
– Не-е-ет, – говорит он норовисто, – не-е-ет, не хочу.
8. МАТЬЁ. Разыгрывающий. Гамбург, октябрь 2013 г
Он вошел в класс последним, остановился посреди комнаты, широко распахнул глаза и осмотрел меня с ног до головы и обратно, потом осклабился. Приметно высокий, приметно стройный, приметно красивый темнокожий парень в бейсболке.
– Бонжур, мадам.
Я пробегаю глазами список учеников. «Имя?»
– Матьё Девяносто Шесть, – отвечает он. – Легко запомнить, правда?
– Что означает девяносто шесть?
– Год рождения.
– Что?
В голове морзянка. – / • – • / • / – / • – • –. А я думала, что уже разучилась. Всю весну – ничего, летом – несколько коротких интенсивных атак монотонного стаккато, даже разгадывать неинтересно, и вот теперь уже второй раз и абсолютно четко: точка тире тире / точка тире точка / точка / тире тире / точка тире точка тире: ВРЕМЯ. И тут же в третий раз – я жму пальцами на виски.
Он участливо смотрит на меня: «Мадам, с вами все в порядке?»
Я выдавливаю из себя улыбку и киваю.
Ученики должны поставить стулья в круг. Столкновения, лязг металлических ножек: «Смотри, куда прешь! Сама смотри!» Одна девочка роняет стул, другая натыкается на него. Обе тут же встают в боевую стойку. «Садимся, – кричит классный руководитель и хлопает в ладоши, – са-дим-ся».
Школа мне выдала список учеников, но там сплошь вымышленные имена: Кристальный цветок, Снупи, Боевая мышь. Я протягиваю листок учительнице. «Они так в школьной сети зарегистрированы», – говорит она и пытается соотнести вымышленные имена с настоящими, но потом качает головой и возвращает мне список.
«Начнем с вас, – обращаюсь я к темнокожему красавцу, – как вас зовут?» Оглушительный хохот, как по команде. «Мы обращаемся к ученикам на “ты”, – поясняет классная руководительница. – Это Матьё». Матьё?! Как ты вовремя. Ирония судьбы. В голове стучит. – • / • • / – / • – • –? Слишком быстро, не разобрать. Потом тишина.
В 1996-м я ждала ребенка. Кажется, это было совсем недавно. И вот передо мной двадцать три юноши и девушки, родившиеся в тот год. После операции я купила на блошином рынке маленькие ботиночки, сунула их в сумку и убежала. У Матьё ступни огромные. «Какой у вас размер обуви, прошу прощенья, – у тебя?»
– А вы мне нравитесь, мадам, – хмыкает он, – сорок седьмой, а что?
Ты мне тоже нравишься, Матьё. Ты красивый. Обаятельный. Смелый. Не боишься показаться смешным. Тебе семнадцать, и ты смотришь на меня.
«Я здесь для того, чтобы вместе с вами написать книгу». – «Книгу?» – интересуется Кристальный цветок. «Не настоящую книгу, скорее брошюрку», – успокоили меня организаторы, когда я так же удивленно спросила, но сейчас я киваю и говорю: «Да, книгу». Девочка в ужасе: «Это еще зачем?» Я адресую вопрос аудитории: «У кого какие мысли по этому поводу?» Матьё – единственный – поднимает руку. Достаточно просто кивнуть, но я говорю: «Да, Матьё». – «У меня вопрос, мадам, – он упирается локтями в бедра и наклоняется вперед, – эта книга ведь будет продаваться, так?»
– Разумеется, – отвечаю я.
– Прекрасно, – говорит он, – а кому достанется выручка? Надеюсь, нам?
– Я вижу, ты разбираешься в бизнесе, это хорошо, – отвечаю я, – это дано не всем, большинству приходится учиться.
– В купле-продаже со мной никто не сравнится, мадам.
– Тут такое дело, Матьё, – говорю я, обдумывая ответ, – сначала предстоит много расходов – на бумагу, на печать и на персонал, конечно.
– А вам платят за то, что вы к нам приходите? – интересуется он.
– Именно поэтому я здесь, – отвечаю я.
– У-у-у, – вырвалось у ученика, называющего себя Орео, и я не могу удержаться от смеха.
– Я подготовила список вопросов. Буду задавать их вам по очереди. С кого начнем?
Ни одной руки.
– Матьё?
– Да, мадам?
– Начнем с тебя?
– Как вам угодно.
– Хорошо. Первый вопрос: ты веришь в любовь?
– Да.
Ответил так, словно просто подтвердил свое имя. Да, и точка.
– Какой следующий вопрос?
– Теперь отвечать будет твой сосед. Второй вопрос для тебя, Орео, – тебя ведь Деррик зовут, верно?
Никакой реакции.
– Деррик, ты веришь в Бога?
– Местами.
Следующий вопрос достается Большому взрыву – учительница пожимает плечами. «Абдул», – представляется Большой взрыв. «Спасибо, Абдул. Скажи, мы живем в справедливой стране?»
Абдул размышляет. «Есть страны и похуже». Он размышляет. Качает головой. Размышляет дальше. «Сойдет», – говорит он.
«Боевая мышь, это кто?» Классная руководительница шепчет мне имя. «Дженнифер?» Девочка смотрит на меня враждебно, это та, что чуть не подралась. Я перепрыгиваю один вопрос и говорю: «Дженнифер, ты когда-нибудь принимала участие в драке?» Общее веселье.
«Да, – отвечает Дженнифер, – и в нокауте тоже была».
Следующий вопрос. Тайфун. «Это его настоящее имя», – подсказывает учительница. «Хорошо».
– Тайфун, как ты думаешь, полиция – твой друг и помощник?
– Нет, – отвечает он, – что-то еще?
Я спрашиваю дальше по кругу. В основном ученики говорят просто «да» или «нет». Большинство стараются ответить побыстрее, словно давая понять, что совершенно меня не слушают.
Предпоследний вопрос: «Глория, сегодня есть герои?»
«Нет», – отрезала Глория.
Я повторяю вопрос, она повторяет: «Нет». Я обращаюсь ко всем: «Герои, сегодня?» Мотают головой.
Последний вопрос – «Погодите, почему снова Матьё? Я кого-то пропустила?»
«Бюшра отсутствует», – кричит Несрин, Кристальный цветок.
«Я с удовольствием отвечу вам еще на один вопрос, мадам», – говорит Матьё. Стук. Тире точка точка / точка точка / тире / точка тире точка тире. Матьё внимательно смотрит на меня, ждет.
«Что бы ты запретил, если бы мог?»
Не задумавшись ни на секунду, он отвечает: «Кибермоббинг, дискриминацию, расизм, диктатуру. – И широко улыбается мне: – Это простой вопрос».
Детские ботиночки все еще у меня. Я просто про них забыла. И не вспомнила, даже когда родились сыновья, два и четыре года назад. Не вспомнила, и когда мои дети учились ходить и я покупала им первую обувь. И вот я нашла их на чердаке, в большом черном чемодане – мы с ним раньше ездили летом в отпуск, мои родители, братья и я, на нем еще сохранилась карточка с именем моего покойного отца и адресом родительского дома. Ботиночки из синей кожи. Швы, шнурки и подошвы – ослепительно белые. Эти ботиночки никто не носил. Я не обратил