а на это внимания тогда, на блошином рынке в Вене, я их увидела и просто сунула в сумку. На этом лоскутном рынке, как его принято называть в Вене, обычно продаются подержанные вещи, как и на всех подобных барахолках. Я хорошо помню гнилостный запах того субботнего утра – осень, Дунайский канал, я безвольно плетусь в толпе толкающихся людей и вдруг вижу эти маленькие ботиночки, для моего сына, беру их и быстро убегаю.
Учительница поджидает меня у входа в класс, она извиняется, что семь учеников отсутствуют. Сейчас, на перемене, каждому лично позвонили, но с ее подопечными нелегко справляться, ничего не поделаешь. На них нельзя положиться – ни в том, что касается посещаемости, ни в том, что касается успеваемости.
«Не принимай близко к сердцу, это не твоя вина, что ученики прогуливают», – отвечаю я; учительница смотрит на меня с недоумением. Она придерживает мне дверь. Матьё нет. Я оглядываю класс. Его нет! Учительница наблюдает за мной. Я медленно достаю из сумки бумаги. Почему нет Матьё? Зачитываю список, ученики отвечают здесь или отсутствует. «Кто знает почему?» – спрашиваю я каждый раз, услышав отсутствует; когда я называю имя Матьё 96, отвечает Боевая мышь: «Он болеет». Меня так и подмывает спросить, откуда ей это известно, но боюсь, учительница решит, что это уже слишком. Она стоит прямо рядом со мной. «Не принимай близко к сердцу», – произносит она и едва заметно улыбается.
На дом было задано сочинение на тему: Что меня бесит. Я прохожу по рядам, собираю письменные работы. В большинстве из них написано – и это меня обескураживает – одно и то же, слово в слово: «Я не хочу, чтобы вы читали мою работу перед классом».
«А если не называть имен, тогда я могу прочитать ваши тексты?» – спрашиваю я.
Ученики мешкают. «Лучше не надо, – говорит Снупи, – меня все равно все сразу узнают». Я выуживаю из стопки работу Снупи и пробегаю ее глазами.
«Меня бесит, когда я замечаю, что обо мне говорят за моей спиной и не решаются сказать мне все прямо в лицо. И когда всякие девки подкатывают к моему парню (и клеят его)! И еще – когда у меня нет сигарет или когда ко мне тупо пристают».
«Хорошо, Снупи, это останется между нами. Однако писать означает выставлять свои тайны напоказ. Тема следующего сочинения: Секрет, который мне уже давно хотелось разболтать. Вы можете, конечно, писать о чужих тайнах, если так вам будет проще. Начали!»
В конце занятия я собираю работы. Учительница обещает, что семь отсутствующих тоже выполнят задание. «Только нужно обязательно назначить срок, – говорит она, – и чем быстрее, тем лучше».
– Тогда давайте – сегодня вечером, двадцать два часа.
– Лучше всего контактировать с детьми в Фейсбуке, – говорит она, – для школьников это сеть с положительными коннотациями, они ей доверяют.
Это что – шутка? Учительский юмор? Судя по всему, отнюдь, она спрашивает: «Я надеюсь, у тебя есть страничка в Фейсбуке?» Я киваю, она вздыхает с облегчением. «Вот и прекрасно. Тогда я скажу ученикам, что они должны тебе написать и попроситься в друзья, хорошо?»
Я в замешательстве.
«Когда проект закончится, ты сможешь удалить их из друзей».
Четверть десятого. Муж сегодня – в вечернюю смену, в последнее время он почти всегда работает вечером, я одна, дети спят, собака спит. Вздрагивает во сне под моим столом. Я сажусь за стол и читаю шестнадцать секретов, которые уже давно хотелось разболтать. Шестнадцать, которые я собрала в конце урока.
Работа Дженнифер Хайтманн. «Я увидела отца моей подруги на вокзале с другой женщиной, но не могу рассказать об этом подруге, если ее мать узнает об этом, она убьет его. Или себя».
Работа Несрин Гюль. «Я знаю, что моя подруга по вторникам и четвергам не учит уроки с одноклассниками, а встречается с немецким парнем, которого она любит больше всего на свете».
Работа Марвина Гоша. «Я дружу с приятелем, у его отца новая семья. И теперь он платит старой семье меньше денег, пусть, мол, получают пособие. Поэтому сын не может параллельно с учебой работать, если будет работать – пособие сократят. На этого отца нужно написать заявление в полицию – он ломает жизнь своему сыну».
Сплошные друзья и подруги… И все-таки первым словом всегда стоит – Я. Бросаю взгляд на часы: без десяти десять. Заглядываю на свою страничку в Фейсбуке. Поступили два сообщения. От Матьё – ничего. Варю себе кофе. Часы пробили десять. Проверяю – Матьё онлайн. Ничего не могу с собой поделать – пишу ему сообщение.
«Матьё, ты про домашнее задание не забыл?»
Ответ приходит тут же: «Без паники, сейчас будет».
Я допила кофе, сообщения так и нет. Почти половина одиннадцатого. Паршивец. Пойду спать. Новое сообщение.
«Добрый вечер, мадам. Вот мой секрет. Мой отец – пресвитерианский священник. Если он узнает, что у меня есть подружка (атеистка), он выгонит меня из дома. До свидания, Матьё».
Я выключаю компьютер.
Мы уже даже имя придумали, так, в шутку. «Если у нас будет ребенок, назовем его Павел», – сказал Якоб.
– А если будет девочка?
Якоб рассмеялся: «Девочка? В моей семье девочки не рождаются».
– А почему вдруг Павел?
– Имя красивое, и со словом «раззявил» рифмуется.
Я покачала головой: «Якоб, дай мне почитать».
– Вот видишь, тебе нужен покой. Ты же сама сказала, что детского плача не выносишь, поэтому будет Павел – Павел, чего рот раззявил?
– Якоб, ты спятил.
– Нет, это ты спятила, совсем помешалась на своем покое. Любой человек будет мешать, не важно, как его зовут – Якоб или Павел. Заруби себе на носу. Я пошел гулять, а ты наслаждайся тут своим покоем.
Велосипедные дорожки покрыты мокрой опавшей листвой, я опаздываю, но ехать так быстро, как надо бы, не получается. Позади вокзала строят подземный переход, дорожку перекрыли. Полно машин. В последний момент я сворачиваю на проезжую часть, мимо проносится автомобиль – так близко, аж руль дребезжит. Я торможу, переднее колесо уводит в сторону, я падаю. Огромный грузовик сигналит, успевает меня объехать, но окатывает водой. Нога болит, я поднимаю велосипед, взбираюсь в седло и кручу педали с такой силой, словно участвую в гонке.
На велостоянке у школы пусто. Я пристегиваю велосипед и вижу, как сломя голову бежит Тайфун. «Ух, повезло, вы тоже опаздываете». Он задыхается. «Вы же совершенно мокрая».
– Я знаю.
– И грязная. У вас все пальто сзади черное. Вы что, так в класс пойдете?
– А у меня есть выбор?
«Доброе утро, извините за опоздание, давайте сразу к делу. Я прочитала ваши Секреты, которые вам уже давно хотелось разболтать, и сочинила из них один длинный текст. Сейчас мы его вместе прочитаем».
Ученики пристально смотрят на меня. Только Матьё внимательно изучает карандаш.
Я приветливо киваю, обращаясь ко всем: «Ну что, кто начнет?»
Слышу, как Тайфун шепчет: «Она приехала на велосипеде».
Хихикают.
«Все верно, я приехала на велосипеде, как и всегда. Если хотите, мы можем обсудить это после урока».
Молчание.
– Матьё, пожалуйста.
– Пожалуйста, что?
– Прочитай, пожалуйста, текст.
– Не хочу.
Продолжает изучать карандаш.
Подключается учительница: «Матьё, прочитай, пожалуйста, текст».
«Я не хочу», – отвечает он, наклоняется под стол, открывает сумку и кидает туда карандаш. Снова выпрямляется. Мы ждем. Я не свожу с него глаз. В конце концов, он берет текст, окидывает меня презрительным взглядом и начинает читать – очень тихо, запинаясь и спотыкаясь, словно маленький ребенок, который учится говорить. Каждый раз, когда он останавливается, одноклассники подсказывают ему следующее слово, следующий оборот, следующее предложение. Он повторяет, растягивая одни слова, безбожно проглатывая другие. Если бы у меня не было текста перед глазами, я бы не поняла, что он читает.
Когда он доходит до истории с отцом-священником и подружкой-атеисткой, смеются все, даже Матьё. К нему возвращается уверенность.
– Ну, и как ее зовут, эту твою подружку? – кричит Деррик.
– Латойя, – отвечает Матьё и вытягивает губы, чмокая воздух.
– Латойя, – шумит класс.
Матьё делает успокаивающие пассы руками: «Только без кипиша, о’кей?» и, обращаясь ко мне: «Достаточно или дальше читать?»
После урока он подходит к учительскому столу. «Ты что-то хотел, Матьё?» – спрашиваю я между делом, убирая материалы в сумку. «Вы же сказали, после занятия можно задать вопросы. У вас брюки в ужасном состоянии, вот здесь, сбоку, посмотрите».
– Да, спасибо, я знаю, я упала.
– Упали?
Он распахивает глаза, в точности как при нашей первой встрече. Осматривает меня с ног до головы. Кивает. «Повезло. Вам повезло, мадам».
Я беру сумку и направляюсь к двери. Он за мной. Не могу найти выключатель. «Вот здесь, мадам, здесь можно выключить свет», – говорит он, дотягиваясь до кнопки через меня.
«Спасибо, Матьё».
Я направляюсь по длинному коридору к выходу, Матьё рядом.
«А вы можете открыть секрет?» – вдруг спрашивает он.
От удивления я останавливаюсь. Секрет?
– У вас есть близкий друг?
– Нет, я замужем.
– А может, все-таки есть?
– Матьё, довольно. До свидания, увидимся на следующей неделе.
Оставляю его. Сделав несколько шагов, оборачиваюсь. Он исчез. Коридор пуст. Только Дженнифер, Боевая мышь, стоит у пальм и наблюдает за мной. Я машу ей рукой, она отворачивается.
Матьё на две головы выше меня. Большинство ребят сейчас такие. Якоб, отец Павла, если не ошибаюсь, был ростом метр восемьдесят, на сегодня уже почти маленький. А каким бы стал Павел? Он бы так же возвышался надо мной, как Матьё? Если бы Павел положил мне руку на плечо и я бы подняла голову – что бы я увидела? Огромный выпирающий кадык? Красную, воспаленную от бритья кожу? Белые бугорки угрей? Я ставлю синие ботиночки на письменный стол. Размер 19 – значится сбоку. Сорок семь минус девятнадцать будет двадцать восемь. Эти синие ботиночки и белые кроссовки Матьё разделяют двадцать восемь размеров. Ряд из двадцати восьми пар обуви длиной в шесть метров, он бы занял у нас весь коридор от кухни до моего кабинета. Стук. Теперь я узнаю: ДИТЯ.