Нужно позвонить Филиппу. Нужно сказать ему, что я еду в Цюрих! Кто заберет детей? Связи нет. Пейзаж за окном сливается в бесконечную грязно-коричневую полосу. К черту. Пошли все к черту! Я позабочусь об этом – как бы не так! Никакой заботы не будет, ни о ком и ни о чем, не важно, что вы от меня хотите – денег, любви, понимания, доверия или участия. Забудьте об этом! Все, кончилась забота! До свиданья! Цюрих, я иду к тебе!
Входит кондуктор и спрашивает билет. Билета у меня нет.
– Куда направляемся?
– В Цюрих.
– Красивый город.
Я молчу.
– Не смотрите на меня так, я там никогда не был. – Он берется за портативный аппарат по продаже билетов. – Значит, один взрослый, один – на собаку.
– А вы можете собаку не заметить?
– Будет трудно, она слишком черная, нашему полу до нее далеко. Итак, на международных поездах на собаку обычно покупается детский билет второго класса. – Он считает. – Итого – двести шестьдесят восемь евро восемьдесят пять центов. Пожалуйста.
– Двести шестьдесят восемь евро восемьдесят пять центов? Мне только до Цюриха, только туда! В одну сторону!
– Я понял, это стоит двести шестьдесят восемь евро восемьдесят пять центов.
В голове только одна мысль: «Зачем я села в этот поезд?»
Включается пингвин: «Ну, прекрати. Сядь поудобнее, расслабься».
Я таращу глаза: «Где ты?»
«Где я? Ну, здесь же, здесь. Тс-с-с».
В ту зиму, когда у Симона сломалось отопление, он взялся придумать для одной страховой компании образ веселой рекламной птички. Симон писал диссертацию по физике, но деньги зарабатывал рисованием. Заказчик уже неоднократно звонил и требовал показать эскизы.
«Нет никаких эскизов, – пробасил Симон однажды вечером, когда мы накрывали на стол. – Знаю только, что это пингвин, а как он должен выглядеть – ни малейшего понятия». Он откупорил бутылку, на лице – гримаса.
«А почему именно пингвин?» – спросила я. Симон как раз нюхал пробку. Он рассеянно взглянул на меня и ответил замогильным голосом: «Он прямоходящий и не умеет летать. Это – человек среди птиц. Его вертикальное положение и неспособность летать заставляют ему симпатизировать». Симон засунул руку с пробкой в вырез пуловера. Пошарил там на уровне груди, потому вынул руку – уже без пробки. Пробормотал: «Всегда пожалуйста, малышка».
«Тебе нужно придумать пингвину имя, – предложила я, – может, тогда образ сложится». Петра моя идея страшно развеселила: «Просто отлично! Пингвин не преминет явиться на зов своего творца!» Однако Симон ответил совершенно серьезно, причем его голос зазвучал еще на пол-октавы ниже: «Имя у него уже есть».
– Ой, как интересно! – потешался Петр. – Может, придумать тавтограмму? Например, Пингвин Пий! Пи-Пи!
Симон улыбнулся.
– Неплохо, только его зовут не Пий, а Петр.
– Не вздумай, – сказал Петр.
– Ну почему, мне нравится. Ты ведь прямоходящий?
– Положим.
– Летать не умеешь?
– Умею!
Мы ошарашенно посмотрели на Петра, потом принялись за вино, пили, смеялись.
Тот факт, что человек не умеет летать, в равной степени огорчал и завораживал Петра. С одной стороны – настойчивое, страстное желание, с другой – осознание невозможности. Петр сказал: «Творческой энергии человека хватает лишь на то, чтобы представить себе полет, осуществить его он не может. Превратить человека в летающее существо способен лишь тот, чьи силы, способности, возможности на порядок превосходят человеческие, мы называем его – Бог. До тех пор пока человек мечтает о полете, Бог будет существовать». Его голос зазвенел, когда он добавил: «И пока для него все складывается удачно, непохоже, что он скоро умрет. Я даже думаю, что он бессмертен!» Симон выслушал Петра с улыбкой, встал на цыпочки, взял его голову обеими руками, притянул к себе и торжественно поцеловал его в лоб. «Ты лучший», – сказал он.
Давно все это было. Я как-то приезжала в Цюрих по делам и хотела зайти к Симону, но он меня не впустил.
– Уходи, – сказал он в домофон, – уходи.
– Симон, что случилось?
– Да иди уже, – повторил он, – у тебя это отлично получается.
Я прижимаюсь лбом к холодному, грязному оконному стеклу и смотрю на улицу. Скоро зима. Осень была такой бесцветной, такой унылой! Яркие листья падали разве что с буков – они уже с весны красные, – да и те давно смели. Что с нами будет? Бывают дни, когда кредиторы мерещатся мне повсюду. В каждом позвонившем, в каждом прохожем, бросившем на меня случайный взгляд, в каждом соседе и каждом друге. И что теперь? Я хочу свою собственную квартиру. Свой собственный почтовый ящик. Больше никакой чужой почты, чужих проблем, чужих долгов. Будут новые, собственные соседи. Собственная квартира? Пустое сотрясание воздуха. У нас все расходы общие, всегда так было. Если мы расстанемся, нам не справиться. Со своей зарплаты Филипп сможет только-только покрыть свою половину расходов и внести положенный взнос за долги. Если я съеду, он никогда не расплатится.
Собака скулит. Что случилось? Она топчется, кружится на месте и прижимается к двери купе. На улицу? Не дури! Нам еще пять часов ехать. Она скулит.
«Все, – говорю я, – все, хватит!» – и отворачиваюсь к окну.
Она ложится и вздыхает. Сворачивается калачиком и закрывает глаза.
Я тоже вздыхаю. Закрываю глаза и целую стекло.
Мои поцелуи тебе, кажется, не нравятся.
Нет, почему. Мне просто нужно снова к ним привыкнуть.
Я звоню Филиппу. Считаю гудки, а в это время за окном пролетает пингвин. «Скоро вернусь», – говорит он.
Филипп удивил меня в очередной раз. Услышав, что я еду в Цюрих, он обрадовался. Сказал, что он бы тоже сейчас с удовольствием куда-нибудь уехал, а в Цюрихе всегда хорошо. И он, конечно, заберет детей из садика, все в порядке. У них с сыновьями будет вечер в мужской компании, здорово!
– Ты брата хочешь навестить?
– Да.
– Передавай привет.
– Хорошо.
– И отдохни как следует.
– Я постараюсь.
– И не забудь меня.
– Не забуду.
Я бы с удовольствием открыла окно. Но это невозможно – даже в случае аварии. Этот тип скоростных поездов, громоздкое название которых сократили до щегольской аббревиатуры, – ровесник моим воспоминаниям; кажется, я помню, как он начал курсировать именно на этом отрезке Гамбург – Цюрих в начале 1992 года, в ту промозглую зиму, когда мы с Петром и Симоном спали в одной постели.
Дождливой февральской ночью мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, слушали шум дождя, проникавший сквозь приоткрытые окна, и заглядывали в будущее. Так называлась эта игра. Мы все втроем, не отрываясь, смотрели в потолок, словно могли увидеть там будущее. Мы будем жить все вместе. Вместе просыпаться, завтракать, ездить в университет. Как минимум два раза в неделю ходить в бассейн. По вечерам мы будем все вместе готовить или куда-нибудь выбираться. Потанцевать. В кино, на выставки, на вечеринки. У нас будут друзья. Мы будем все время знакомиться с новыми интересными людьми. В какой-то момент Петр, лежавший справа от меня, повернул голову к Симону, лежавшему слева от меня, и сказал: «Если со мной что-то случится, ты о ней позаботишься, правда? Я хочу, чтобы ты меня заменил». Она – это была я. Я лежала между ними и продолжала пристально смотреть в потолок, но почувствовала, как Симон кивнул. Услышала, как он откашлялся и сказал своим низким голосом: «Я тебе обещаю». Он пошарил на затылке и аккуратно убрал Розвиту в картонную коробку на тумбочке. Потом повернулся ко мне и поцеловал в щеку. Я повернулась к Петру и поцеловала его. Петр наклонился надо мной и поцеловал сначала Симона, потом меня. Все целовали друг друга, потом все касались друг друга, повсюду (Розвита в это время сидела в своей коробке, это было мое условие – только без крысы), потом мы засыпали. Мы никогда об этом не говорили. Ни с кем. И тем более между собой. Это был наш секрет, который мы скрывали даже от себя.
Обычно Петр и я уже спали, когда Симон доставал Розвиту из коробки и клал себе на шею, где она и оставалась всю ночь. Она ни разу не покинула своего места без разрешения и не приблизилась ко мне. Ее запах едва долетал до меня – уютный аромат сена, приправленный резкой, раздражающей ноткой мочи. Розвита наводила на меня ужас. До знакомства с ней единственный мой опыт общения с крысами случился полгода назад, и эта кровавая картина навсегда врезалась мне в память: брат Петра во Франции, в овчарне, ночью, стреляет по сторонам из ружья, и его кусает за губу раненая крыса.
«Идиот, – сказал Симон, услышав от нас эту историю однажды вечером, – какой же он идиот, просто не верится. Извини, что я обижаю твоего брата, – добавил он, обращаясь к Петру, – но более подходящего слова подобрать не могу».
«Ничего», – ответил Петр и улыбнулся на удивление кротко.
Симон опустил взгляд и погладил свою Розвиту, мою подругу по несчастью, которую он унаследовал, как унаследует когда-нибудь и меня, если с Петром что-нибудь случится. Я смотрела, как Симон гладит Розвиту, и мне представлялось мое будущее – где я окажусь на месте этой крысы. И это видение не казалось таким уж страшным.
Я, кажется, задремала. Моя собака меня разбудила, хочет пить. Она лакает минералку у меня из ладони, сначала испугалась пузырьков газа, но жажда пересилила.
Мимо проплывает Шварцвальд, ему осень нипочем. Да, я, видимо, и правда заснула, скоро уже Фрайбург. Я закрываю глаза и возвращаюсь в мой сон. Но разве это был сон? Нет, я не грезила. Я вспоминала.
Симон назвал свою птицу – когда она наконец-то приобрела облик и действительно напоминала пингвина, долговязого, с приземистой нижней частью и длинным туловищем во фраке, – несмотря на недовольство Петра – Петром.
Петр не мог в это поверить:
– Симон, я же ясно дал понять, что мне это не нравится.
– Да ладно тебе, это же просто картинка.
– Из-за этой смехотворной рекламной птицы ты рискуешь нашей дружбой!
– Нет, ну, охолони, ты же не единственный Петр на свете.