И в какой-то момент прозвучали слова свобода творчества, на что Петр потребовал от Симона покинуть нашу квартиру. Он пропал из нашей жизни на две недели. Но однажды вечером позвонил в дверь и пообещал дать пингвину иное имя, какое – он пока не знает, или вообще никакого.
Я думаю, Петра задело не столько имя, сколько внешний вид пингвина. Птицу не просто звали так же, она и выглядела, как он. В нижней части – коренастая, в верхней – долговязая. С прямой спиной и покатыми плечами, голова направлена в небо.
Симон разъяснил свою концепцию, когда снова был допущен до общения с нами. При этом он, конечно, не коснулся внешнего сходства Петра и пингвина. Нет, он сказал: «Пингвины в принципе могут дожить до пятидесяти лет, но при этом средняя продолжительность жизни у них невелика, где-то лет двадцать пять. И это самое удивительное, ведь в природе у них, кроме них самих, нет врагов».
«Что ты хочешь этим сказать? – спросил Петр. – Что все пингвины в расцвете лет кончают жизнь самоубийством?»
«Похоже на то», – ответил Симон, и мы принялись рассуждать, как они это делают, фантазия у нас изрядно разыгралась, однако Петра ни одна из наших версий не устроила. «Остается только прыжок с вершины айсберга, – сказал он в конце, – но для ритуального суицида пингвинов вряд ли найдется достаточно подходящих айсбергов».
Мы легли, лежали молча, но не спали, потом уснули и видели сны, во всяком случае, мне приснилось, как я смотрю вниз с десятиметровой вышки, а на следующее утро мы пошли в бассейн. Запах хлора преследовал нас всю зиму. Он гнездился в волосах, прилипал к коже, к нашим простыням, садился вместе с нами за стол, бил в нос из холодильника, из шкафчика в ванной, из наших сумок и даже из книг.
Вспоминая наши походы в бассейн, я вижу дежурного гораздо более ясно, чем Петра или Симона, просто удивительно, как эти второстепенные персонажи, да что там – проходные, так хорошо, так упорно сохраняются в памяти, в цвете и с четкими контурами! Например, этот дежурный в бассейне, его загорелые икры, покрытые светлыми волосками, внимательный взгляд его голубых глаз, от которого ничего не могло ускользнуть, если только он не делал уборку: наводить порядок тоже входило в его обязанности, хотя он предпочел бы это скрыть. В таких случаях он беззвучно исчезал и некоторое время спустя снова появлялся, задавал жару детишкам, попавшимся под руку, и занимал свой наблюдательный пост у края бассейна. Однажды, когда он мыл полы, его насторожили звуки, доносившиеся из шкафчика, и он его открыл. Крыса Розвита выскочила. Он поймал ее, видимо, половой тряпкой и бросил в ведро, из которого предварительно – вот какой он добрый – вылил грязную воду. Потом он вызвал полицию. Он сказал, что заявит на нас, что нужно подключать санитарные службы. Это же просто свинство, ввести в бассейн такую разносчицу заразы! При слове ввести мы принялись щипать друг друга за руки, чтобы не рассмеяться. Крыса судорожно нарезала круги в красном ведре. Она дрожала всем телом. Мы стояли вокруг ведра. Я впервые попала в мужскую раздевалку. От моих туфель остались следы, совсем непохожие на мужские. Большие пузатые лужи и рядом маленькие кругленькие. Дежурный игнорировал их, как и меня. Мы ждали полицию. Крыса, словно дервиш, металась по пластиковому ведру. Полиции было наплевать и на нас, и на крысу. Дежурный запретил нам появляться в бассейне.
Мы даже не сходили в душ. Мы пахли хлором. Мы забрались в постель и грелись. Симон гладил Розвиту и рассказывал своим низким голосом о будущем: «Когда крысы не будет, я заведу птичку. Розвита – это не мой случай, мое сердце отдано скорее птичкам, но крестный есть крестный, тут уж ничего не поделаешь». Он поцеловал ее. «Моя малышка. Тебя сменит, скорее всего, голубка». Он повернулся к Петру: «Конечно, если мне не достанется твое наследство!» Петр не ответил. Он не двигался. Ему нравилось притворяться мертвым, и у него это хорошо получалось.
Вечереет. Скоро Базель. Теперь каждый день светает на одну минуту позже, а темнеет на одну минуту раньше, и так будет до тех пор, пока от светового дня почти ничего не останется.
Чем сейчас заняты дети? Филипп как раз забирает их из садика. Надевает на них зимние комбинезоны со светящимися полосами. Идет с ними в супермаркет закупиться для вечера в мужской компании – чипсы, хлопья и попкорн.
– Привет, я вернулся! – за окном появляется черная тень. Пингвин снова здесь.
– Где ты был?
– Где я был? Летал по делам.
– Войти не хочешь?
– Войти? С удовольствием. Если окно откроешь.
– Его нельзя открыть.
– Да? Ну ничего страшного. Свежий воздух полезен.
– Петр?
– Да?
– Значит, он все-таки назвал тебя Петром!
– Кто?
– Симон, твой создатель!
– Ты что-то имеешь против?
– Да! Нет. Что мы будем делать в Цюрихе?
– Что будем делать? Навестим его.
– Кого?
– Кого? Моего создателя.
Почти семь, когда он открывает дверь. Поезд прибыл на Главный вокзал Цюриха ровно в 18:00. Моя собака одним прыжком оказалась на перроне, утянув меня за собой, и я вывихнула ногу. Она бросилась к ближайшему столбу и писала на него, за неимением дерева, невероятно долго: я видела, как красная стрелка на вокзальных часах описала полный круг. Струя мощным потоком лилась на перрон, образуя темную лужу, свинство какое, возмущались прохожие.
Симон смотрит на меня. Потом на собаку. Снова на меня.
«Привет», – говорю я. «Привет», – повторяет пингвин у меня в ухе, звучит глупо.
Симон смотрит на меня.
У меня было восемь часов, чтобы придумать, что сказать, с чего начать, но единственное, что мне приходит в голову – это привет. Он смотрит на меня, видимо, размышляет. Постарел. Щеки ввалились, волосы поредели, губы усохли. Только голос не изменился. Низкий, теплый, густой. «Давно не виделись», – говорит он.
Я киваю. «Я написала тебе письмо».
Он кивает. Поворачивается и уходит.
Дверь открыта.
Собака лежит под кухонным столом. Пингвин – у меня в ухе. Я стою, не знаю, что дальше. Симон ставит на стол две чашки.
«Садись».
Я стою.
Он смотрит на меня. Подходит ко мне вплотную. Он него пахнет странно, но приятно. Не могу понять чем, но запах мне знаком. Он прижимает меня к себе, я зарываюсь руками в его толстый шерстяной свитер, всхлипываю. Симона бьет дрожь. Я прижимаюсь к нему, он прижимается ко мне, горло перехватывает. Мы дышим тяжело, нас трясет, мы плачем – не можем иначе, мы плачем – до изнеможения. «Что ты хочешь знать?» – спрашивает он.
«Почему он это сделал», – с трудом отвечаю я. Он. Назвать Петра по имени пока никто не решается.
Симон смотрит на чашки. «Чай остыл», – говорит он. «Пусть», – отвечаю я и сажусь.
Симон берет чашку, отхлебывает. «Я ничего не знаю, вернее, почти ничего. Когда ты последний раз о нем слышала?»
– Он как-то написал мне, что бросил курить.
Симон кивает.
– Зачем бросать курить, если собираешься выпрыгнуть из окна?
Симон кивает.
– Почему ты киваешь?
– Я киваю?
– Да.
Симон качает головой. «С курением он завязал задолго до того, как выбросился из окна. Я помню, как он позвонил и сказал, что ему скоро сорок, пора кончать. И потом так странно замолчал. Я спросил: “Кончать? С чем?” Петр засмеялся и ответил: “С курением – пиф-паф и все!”» Симон смотрит на меня. Потом наклоняется под стол и спрашивает мою собаку, как ей, хорошо? Садится на корточки и гладит ее. «Какая ты мягкая». Я смотрю, как его руки скользят по черному меху. Вспоминаю о крысе. Симон улыбается: «Розвита? Она уже лет двадцать, как умерла. Ну что ты так пугаешься. Декоративные крысы долго не живут».
«А что теперь? Держишь птиц?»
Симон долго смотрит на меня. «Нет. Нет, я живу один, все еще один. Периодически я подумываю взять кого-нибудь в дом, но нет, я одиночка. Ем один, сплю один». Собака перевернулась на спину – она наслаждается, время от времени хрюкает довольно или тихонько чмокает.
«А Петр? Как он жил? С кем?»
Симон пожимает плечами. «После того как вы расстались, мы редко виделись. Он ни с кем не общался. Я не понимал почему, и до сих пор не понимаю». Я закрываю глаза. Слышу, как свистит дежурный в бассейне. Вижу Петра, его длинный торс. Вижу, как он рассекает воду. Кажется, Петру это дается легко. Руки поднимаются и опускаются. Как будто он летит. Симон сидит на краю бассейна. «Я больше не могу, – говорит он. – Но ты на Петра посмотри!»
Запела птичка. «Это траурная мухоловка, – говорит Симон, – значит, уже девять». На часах у него за спиной вместо цифр – птицы. Большая стрелка стоит вертикально, маленькая – горизонтально влево.
Я прошу меня извинить, иду в туалет, пишу Филиппу смс: «Добралась хорошо, спокойной ночи». Потом звоню брату, он не берет трубку. Я выключаю телефон. Возвращаюсь на кухню. Симон смотрит на мои добротные сапоги: «Да у тебя нормальная обувь! Это что – возраст или богатство? Раньше ты круглый год красные туфельки на высоких каблуках носила».
«Денег у меня по-прежнему нет, видимо, все-таки возраст», – отвечаю я. Симон смотрит на меня:
– Ночевать останешься?
– Местечко найдется?
– Да.
Мы лежим рядом и пристально смотрим в потолок, словно там написано наше прошлое. «Моя малышка», – басит Симон, и мы прислушиваемся обе: моя собака и я. Он имел в виду собаку. Он гладит ее. Потом спрашивает меня: «А где ты была семнадцатого ноября две тысячи восьмого года? Что ты делала?»
«Я была беременна и пыталась бросить курить, – отвечаю я. – И вспоминала Петра, как легко ему удалось отказаться от курения. В отличие от меня. Я думала только об одном – где достать сигарету, писала только об одном – я хочу курить, и конца этому было не видно, почти год в таком состоянии. А вот Петр бросил легко. И я думала: ах ты, богатей проклятый, все-то тебе всегда легко дается. Псевдобогема. Лжекурильщик».
Симон качает головой: «Ты и правда так думала?»
Я пожимаю плечами.