Следующая остановка: Альте Тротте. А вот куда еду я? Я уже больше месяца здесь, в моем родном городе. Что я здесь ищу? Альтернативу? Новое начало? Его не существует. Я часто пыталась убежать, оставить прошлое позади, думала: новый город – новое счастье, новый мужчина – новое счастье. Но этот метод не работает. Может, тогда удастся найти причину, чтобы продолжать жить? А нужно ли ее искать? Ведь все и так само по себе продолжается, все время продолжается. Разве не поэтому я уже целый месяц болтаюсь в этом городе и копаюсь в прошлом, вдали от мужа, от детей, от моей нынешней жизни: потому что мне не удается вырваться, спрыгнуть, остановить карусель, чтобы увидеть картину целиком без искажений и уже потом решить, запрыгивать ли снова, и если да – то когда и на какую лошадку?
Глаза щиплет, я скучаю. По детям, по бабушке, по давно ушедшим временам и по надеждам на будущее, по любви, по всем тем, кого потеряла. По тебе. По родине. И даже по прекрасному Яэму, с которым познакомилась лишь сегодня ночью, которого сама придумала и который уже сбежал.
«Но ты ведь останешься со мной, моя девочка, правда?» Собака скулит и тянет меня к выходу. Я ее не пускаю. «Останься. Здесь. Со мной. Останься». Она размышляет.
«Продолжать, мы должны продолжать», – говорю я и достаю записную книжку. По крайней мере, писать получается каждый день. По крайней мере, с этим я справляюсь, когда собака лежит у моих ног: я продолжаю писать эту книгу и сочинять свою жизнь. А вот интересно: я ее сочиняю или она меня? Собака скулит. И тогда я говорю ей то, что еще ни разу не говорила, я говорю: «lie down», что значит «лежать», но она не знает английского, откуда бы. И тем не менее она смотрит на меня, думает, ложится.
Первые собаки, которых я видела вблизи, были бордер-колли, профессиональные пастухи овец. Моих знакомцев воспитали в Шотландии, командам они подчинялись отлично, меня это даже почти пугало: come by, steady, that’ll do, lie down[13]. Подружиться с этими собаками мне так и не удалось, но меня восхищали их ум и дисциплина. И вот когда я, десять лет спустя, все-таки решилась завести собаку (хотя мне все в один голос твердили, мол, собака требует выдержки, собранности, ответственности, – видимо, считали, что мне эти качества не присущи), мой выбор пал на бордер-колли. «Эта порода – не для новичков, – сказала заводчица, – лучше возьми помесь, они меньше подвержены болезням и более дружелюбны». Идея мне понравилась. И, увидев в бесплатной газете объявлений, что предлагают восемь щенков помеси бордер-колли, я тут же за них ухватилась, в буквальном смысле слова, – клала каждого по очереди на ладонь, и предпоследний, совершенно черный с белой мордочкой, тут же заснул.
– Беру вот этого.
– Эту, – поправила меня хозяйка, – это самочка.
– Какое неприятное слово.
– Ну, по-другому не скажешь.
Правильнее всего было бы назвать ее «сучка», но слово это в немецком языке не слишком употребительное, «bitch» по-английски. Так что пусть будет просто собака.
Моя питомица – любвеобильная обжора, у нее весьма размытые представления о нравственности, и она меня вдохновляет. С тех пор как она лежит у моих ног, я пишу. Не хочу думать о том, как буду когда-нибудь обходиться без нее. Когда-нибудь? Этот день уже недалек, через два месяца ей исполнится одиннадцать. Пару недель назад я была в парикмахерской. В этот салон стекаются сплетни со всего квартала. Я не появлялась там с начала марта – боялась, что парикмахерша знает о долгах моего мужа, его кредиторах и его игромании лучше меня – а за восемь месяцев много чего могло произойти. У парикмахерши – новый питомец, старый умер от рака. «Ему было хорошо в хосписе», – сказала она.
– А что ты с ним сделала потом? Похоронила?
– Нет, утопила. Я и так уже ухаживаю за тремя собачьими могилами, мне хватит. Мы устроили погребение в море, вышли под парусом и опустили его в воду в саване, наполненном песком. Это было прекрасно.
И почему я вдруг вспомнила об этом именно сейчас? Это было прекрасно. Моей бабушке тоже бы понравилось.
Я вздыхаю, мне это, наверное, меньше к лицу, чем Яэму. Снова сумерки. Я обращаюсь к собаке.
– Значит, ты понимаешь по-английски.
Она не отвечает.
– Hello? Get up![14]
Ноль реакции.
– That’ll do!
Ноль реакции.
– Come by.
Ноль реакции.
Раз в месяц я хожу с ней к ветеринару. Почему я об этом вспомнила? Собака эти визиты терпеть не может. Уже по дороге туда она вся дрожит. А в приемной дрожь превращается в тряску. Наступит день, когда мы отправимся туда в последний раз, и мне невыносимо думать, что ей придется умереть там, где ей всегда было так плохо. Может, врач сможет прийти к нам домой? Может, мне разрешат самой сделать укол?
Она кладет голову мне на колени.
Я еще раз пробую английские команды, и смотри-ка – иногда получается.
Симон, гостеприимством которого я пользуюсь вот уже месяц, уехал на выходные в горы. «Угощайся тут, чем найдешь», – сказал он, но я не в настроении. Проверяю, что есть в холодильнике и на полках, – от чего я, собственно, отказалась, потом сажусь за кухонный стол и пытаюсь писать, но затем все же достаю из буфета бутылку красного вина и ищу штопор – во всех подряд ящиках, отделениях и шкафах. Безрезультатно. Ставлю бутылку на стол.
Что делать?
«Есть два варианта: шуруповерт или молоток». Это голос Яэма! Теперь у него северонемецкий акцент моего мужа! Сидит напротив меня, скрестив руки.
– Яэм? Ты откуда? – Он недовольно закатывает красивые глаза. – Нет, я имею в виду, ты вообще откуда? Разговариваешь то как уроженец Цюриха, то как француз, в прошлый раз как санктгалленец, а что теперь? Каждый раз другой регион. Сейчас вот как будто с Люнебургской пустоши.
Он пожимает плечами:
– Тебе лучше знать.
– Хорошо, тогда скажу напрямую: дорогой Яэм, ты из Буххольца. Ну что, удивлен? Так ведь?
– Как хочешь.
Его дурное настроение сбивает меня с толку. Молчим.
– Ну, и что теперь делать? – спрашиваю я, постукивая ногтем по горлышку бутылки.
Яэм корчит гримасу.
– Какой мерзкий звук! – Его передергивает. – В этом доме какие-нибудь инструменты есть?
– Молоток.
– Лучше бы шуруповерт.
– Пока на глаза не попадался, – говорю я и достаю из шкафа молоток. – Ты или я?
– Ты, – отвечает Яэм.
Он помогает мне расположить бутылку так, чтобы горлышко оказалось над раковиной. Показывает, как нужно держать, куда бить, и предупреждает – сразу после удара вернуть бутылку в вертикальное положение, чтобы ничего не изгваздать. Мой муж выразился бы точно так же. Яэм подмигивает мне. Вот хитрец. Поехали!
Ничего не получилось. Только насвинячили. На дне разбитой бутылки плещется чуток вина.
Я процеживаю его в бокал через чайное ситечко.
– Будем!
– Будем надеяться, ты выживешь, – отвечает Яэм, – мелкие осколки самые опасные!
Я пью, Яэм за мной наблюдает.
– Я уже в трамвае заметила, что ты сегодня не играешь. Выходной?
– Откуда тебе знать, когда я играю.
– Ну, если вспомнить последнюю ночь: ты был таким взвинченным, постоянно извинялся и исчезал куда-то, все время пялился в свой мобильный.
– Для этого были другие причины, личные.
– Я тебе не верю.
– Если я сказал, значит, так и есть! За мной еще пара дамочек бегают.
– Еще?
– Да, помимо тебя.
– Ты мне просто зубы заговариваешь. Как мой муж. Он тоже годами рассказывал, что его помешательство на сотовом – это по работе.
– И ты не подозревала, что он тебя обманывает?
– Подозревала. Но выяснилось, что он не с бабами так усердно переписывается, а с букмекерами. Как и ты!
– Послушай, – говорит Яэм из Буххольца в Люнебургской пустоши, и его голос звучит очень уверенно, – если я захочу, то буду играть так, что никто не заметит.
Я молчу. Пью вино.
– А как ты догадалась про мужа?
– Да никак. В один прекрасный день позвонил дядя Гюнтер и спросил, что мы собираемся делать летом. «Дядя Гюнтер, – ответила я, – на дворе начало марта, мы еще ничего не планировали». – «Но Филипп хотел одолжить у меня пять тысяч евро, чтобы купить билеты на самолет!» Не понимаю, как Филипп мог так глупо соврать. Вообще-то он в этих делах мастер.
Яэм смеется.
– Ничуть не сомневаюсь, и опыт у него наверняка большой, как у всякого игрока! Я тебе скажу, почему твой муж так плохо соврал, все очень просто: он сам в это верил! Он считал, что это его единственный шанс. Он уже был по уши в долгах и нуждался в больших деньгах, чтобы отыграться. Могу поспорить, он верил, что у него все получится, что с пятью тысячами он выиграет вдвое, выплатит долги и еще свозит семью в отпуск.
– Я не играю с игроками, Яэм.
– Не понял.
– Ты сказал: могу поспорить.
– Это просто так говорят.
Яэм умолкает.
Я смотрю на него не отрываясь. Неужели я и вправду выдумала это сказочно-прекрасное лицо? Не могу поверить. На фоне темных локонов кожа кажется почти прозрачной, темно-зеленые глаза блестят как отполированный мрамор, губы порозовели от разговора.
Я вспоминаю, что мне сказал Филипп, когда мы познакомились: Сначала проект, потом инсценировка. Сначала ты придумываешь, что тебе надо, создаешь модель в миниатюре, потом строишь в натуральную величину. Готово. Каждый кузнец своей жизни и своего счастья.
Интересно, верит ли он еще в это? И работает ли это правило, когда играешь? Несмотря на его неудачи?
Яэм знает, о чем я размышляю. Кивает. «Если человек игрок, то это навсегда», – говорит он.
– Тогда скажи мне, Яэм, как игрок жене игрока: почему ты играешь?
– Я покончил с этим раз и навсегда.
– Правда?
– Ты мне, кажется, не веришь?
– Так оно и есть.
– Непросто поверить игроку, не так ли?
– Непросто. Значит, ты больше не играешь. Понятно. А почему ты играл?