«Не делай этого, – он упорно обращался ко мне на «ты», – слышишь, не надо! Проклятый заменитель сахара. Я пью колу, и у меня просыпается зверский аппетит. Хватаюсь за шоколад, потом мне становится совестно, и к тому же ужасно хочется пить. Поэтому приходится снова пить колу, аппетит тогда еще больше. Просто кошмар. Только не начинай, слышишь, не надо! Если ты посмотришь, как откармливают свиней, ты увидишь, к чему приводит использование химического сахара: поросята жрут сверх всякой меры и все жиреют и жиреют! Посмотри на меня!»
Мой автоматический трамвайный голос не позволяет мне ответить ему: «Ну, тогда пейте настоящую колу с настоящим сахаром, это решит вашу проблему, если следовать вашей логике». Нет, я произношу монотонно и безучастно: «Да, доктор, вам тоже непросто. Кола, батончик, как всегда – три евро сорок. Приятного аппетита».
– Надолго уезжаешь?
– Надолго?
– Да, когда вернешься из Канады?
– Когда? Недели через три, примерно.
– То есть в конце июля.
– В конце июля? Нет, скорее, в начале августа.
– Да иди ты в жопу! – Нет, этого я не сказала. Скорее всего, я сказала: – Ясно, я поняла, хорошо тебе съездить.
В один прекрасный день перед дверью стоял Андреас. Вернее, сидел. «Соседи уже полицию хотели вызвать», – сказал он. Шрам двигался, когда он говорил. Шрам отсвечивал синим и казался совсем свежим. Я попыталась вспомнить, какими были его губы до укуса. Его красивые мягкие губы. Нежно очерченные, яркие, словно накрашенные. «В чем дело?» – спросил он. «Так, ничего», – ответила я, открыла дверь, впустила его, сварила кофе. «Мне было больно глотать, теперь боли прошли». Я посмотрела в его сторону. Глаза у него очень глубоко посажены и с боку казались просто темными. «Андреас?» Он повернул голову: «Да?» Глаза голубые. «Тебе сахару положить?» – «Да, нет, не знаю», – он улыбнулся, шрам проступил сильнее. «Я вообще-то кофе не пью». А теперь у него серые глаза, совершенно точно.
Андреас пригласил меня на ужин. Ему сказали, тут поблизости есть неплохое местечко. «Что тебя к нам привело?» – спросила я. Он улыбнулся, шрам вздулся, мне стало не по себе, шрам был похож на крошечную дергающуюся амфибию, на допотопную ихтиостегу в мини-формате. Андреас подозвал сомелье, они очень долго не могли договориться, и тогда к нашему столу подошел управляющий, пожал руку Андреасу, пожал руку мне, «моя невестка», – представил меня Андреас, я кивнула и улыбнулась; управляющий пригласил его пройти в винный погреб. Я осталась в одиночестве.
– Губы у тебя совсем синие, – сказал Андреас, – закажешь кофе к десерту?
Я вытерла губы салфеткой.
– Нет, спасибо, я тогда не засну.
– Все еще синие. Устала?
– Да, рано встаю. Теперь лучше?
– Нет.
Я встала и прошла в туалет, прополоскала рот, соскребла ногтем следы вина с сухих губ и из уголков рта, увлажнила губы. Подняла глаза, посмотрела в зеркало, и мне стало стыдно. «Я ничего плохого не делаю», – пробормотала я и вернулась в зал.
– Тебе что-нибудь нужно? Полотенце?
– Зубную щетку бы.
– У меня только одна, извини.
Я кинула ему полотенце и сказала: «Я ложусь».
– Lie down, – отозвался он и расплылся в ухмылке.
Весь вечер я ждала, что он это скажет. Он не сказал, и я прониклась к нему симпатией, я даже подумала, что не такой уж он плохой человек. И вот, нате.
– Если что-то будет нужно, дай знать, – крикнула я сурово, – если нет, спокойной ночи!
– Спокойной ночи, – ответил он и посмотрел на меня, теперь глаза у него были зеленые.
Я заперла дверь комнаты, открыла окно и легла. Кровать у меня большая. Иногда ночью приходил Петр, большей частью под утро, спать мы вместе ложились очень редко. Что-то он там поделывает, в диких лесах Канады? Сколько там сейчас времени? Еще нет и шести, у него весь вечер впереди. «Ну что ж, Петр, хорошего вечера, – сказала я, – а потом – доброй ночи и приятных снов».
Я лежала и улыбалась в темноту.
Я целовала его шрам, языком и губами ласкала утолщение, проникала во впадины, будто хотела вытянуть из него всю жизнь без остатка. «У тебя были такие красивые губы», – сказала я. «Да, я их украл. Когда поцеловал ангела. Точнее, выклянчил. А сейчас у него мои губы. Но теперь я ни за что на свете не откажусь от этих губ, от этой особенной губы, я ее ни на что не променяю».
Позже я представляла себе, что это был ночной дух, овладевший мной без моего участия, но это не так. Он снился мне, это верно, мне снилось, как он движется на мне и во мне, и во сне я спрашивала себя, когда же соседи вызовут полицию, устав от моих стонов, они же такие громкие, их слышно даже в Канаде, и я сказала: «Смотри, сейчас копы в дверь позвонят», и Андреас хотел скатиться с меня, и тут я проснулась.
Я стояла у двери в комнату Петра.
Я спросила: «Ты идешь?»
И Андреас ответил: «Да».
Утром Андреас дергался, все суетился и в то же время словно бы отсутствовал. «Я должен позвонить ему», – сказал он, когда я спросила, будет ли он завтракать. Он набрал номер Йозефа в Канаде и разбудил братьев. Со сна они плохо соображали, Йозеф передал трубку Петру, а Петр все время спрашивал: «Что случилось? Случилось что-то? Ночь на дворе». Андреас кричал: «Угадай, где я? Конечно, она тоже здесь. Ну, ты же ее знаешь, особо радушной ее не назовешь, но, по крайней мере, не оставила зятя под дождем. Знаешь, твоя кровать – это просто ужас, такая мягкая, я глаз не сом…» – Петр положил трубку. Андреас был бледен. Он посмотрел на меня: «Теперь он знает».
Но Петр ничего не знал.
Письмо я обнаружила много позже. Оно лежало в Библии. Отличный тайник. Почему я взяла с полки Библию и открыла ее, уже не помню, но письмо выпало оттуда сразу, и даже не взглянув на дату, я поняла – по французскому адресу, что это то самое письмо, которое я напрасно искала в комнате Петра, в ту ночь, когда Андреаса укусила крыса. Письмо от какой-то Мириам, но содержание настолько безобидное, что непонятно, зачем его прятать в таком странном месте. Контраст между невинным содержанием и искусным тайником вызывал подозрение. «Я так и знала», – сказала я, но я ничего не знала.
Забиваю имя Мириам в Гугл. Мириам – миллионы. Ее фамилия мне неизвестна – поэтому я прекращаю поиски. Пес пристает ко мне. Моя собака. Она скулит и переступает с лапы на лапу. Ей нужно на улицу. Она долго лежала смирно под столом и дала мне поработать. Кто бы мог подумать, кто бы мог тогда подумать, что у меня будет такая же собака, ну, наполовину такая же, это только помесь с бордер-колли. Но она все равно любит овец, хотя и не так хорошо выучена, как псы на ферме, и, насколько мне известно, не понимает по-английски.
3. ЯКОБ. Осень х 12. Гамбург, середина февраля 2013 г. / Зальцбург – Цюрих – Франкфурт – Грац – Берлин, 1994–2001 гг
Сперва зима начинаться не хотела, а теперь все не кончается. На дворе середина февраля, а снег все идет, и идет, и идет.
Муж выгулял собаку и отвел детей в садик. На санках. «Ты не поверишь: не тротуары, а сплошная лыжня», – говорит он, вернувшись. Теперь он может еще немного поспать, смена у него только после обеда.
Собака отряхивается.
Муж целует меня долгим поцелуем, очень сладким. Я только-только успеваю ощутить этот вкус, как муж отрывается от меня, смотрит на дисплей сотового и скрывается в своей комнате: «Секундочку, мне нужно на секундочку…»
Через минуту возвращается.
– Что случилось? – спрашиваю я.
– Все в порядке.
– Что-то важное?
– Не волнуйся, все в порядке.
– Я не волнуюсь!
– Нет, волнуешься, и совершенно напрасно. Хватит уже все время ждать несчастий, тебе это не идет, – говорит он и снова целует меня, и этот короткий поцелуй тоже очень сладкий, хотя настроения у меня уже никакого. – Я прилягу, – говорит он. Щелкает замок двери.
Я сажусь к письменному столу, создаю новый документ и смотрю на пустой экран. Что теперь? В начале был Петр, с него все началось, он привел меня к Андреасу. Здесь можно бы и закончить. Я дописываю фразу, и тут у меня за спиной вырастает огромная тень, приближается, увеличивается, затемняет мне экран. Петр? Я оборачиваюсь. Муж. «С кем ты разговариваешь?» – спрашивает он. «Я думала, ты собирался прилечь», – отвечаю я. «Чем ты занимаешься?» – спрашивает он. «Работаю», – отвечаю я, но он смотрит недоверчиво, и я добавляю: «Я пишу».
– Кому ты пишешь? – спрашивает он.
– Что значит – кому? Я пишу книгу, ты что, забыл? Вот, третья глава, идет плохо. В таком темпе я и через десять лет не закончу.
Муж собрался уходить. «Не волнуйся, все в порядке», – говорю я. «Это моя фраза», – отвечает он. Мы улыбаемся друг другу, потом он качает головой и уходит.
Нет, история не может закончиться здесь. Я смотрю в окно, как падает снег. Десять утра, а все еще темно. Как будто уже вечереет. Петр. Что он видел в последние мгновения жизни? То же, что и я сейчас? Сумерки, густой снегопад. Он ушел тихомолком, не попрощавшись. И вот теперь он снова здесь, мне его не хватает, он кладет свою тяжелую теплую ладонь мне на шею, обхватывает ее, нежно сжимает, потом все сильней, толкает меня вперед. Петр, потом Андреас: если отнестись к именам серьезно, то это – начало ряда из двенадцати человек. Двенадцать имен – двенадцать мужчин. Один за другим.
Сколько раз за жизнь мы любим? Интересно, если посчитать, у меня получится двенадцать? Скорее всего, нет. Хотя – результат зависит от того, что рассказывать. Одно я знаю точно: не важно, как я буду считать, что рассказывать, – мой муж должен быть последним. Никаких мужчин после мужа точка – пишу я на бумажке, но не пришпиливаю ее к стене, как обычно, а кладу под клавиатуру.
Двенадцать… Я быстро прикидываю. Если продолжать двигаться взятым курсом, хронологически, то муж мой окажется, скорее всего, уже под номером пять. А может, решение найдется в процессе, пока пишу? Может, получится подняться в высшие любовные сферы, где нет места телесности, в чистую обитель Платона? (Я, правда, сама в это не верю.) Или – взобраться на невинное высокогорье фантазии? Я вытаскиваю бумажку из-под клавиатуры и рву ее на части.