– Сюда, – сказала дежурная сестра, – но в том виде, в каком она поступила, нельзя было ее класть. Сначала санобработку надо пройти.
Я не сразу поняла, только глядела тупо, удрученно. Проходившие мимо сестры спрашивали участливо, не принести ли каких-нибудь капель? Уж очень плохо выгляжу. Или кофе, может быть? Я только отнекивалась. Посидели, подождали; подошел неизбежный черед расспросить мужа о том, чему он был свидетелем. Врачу – как раз к его приходу – удалось-таки схватить Эмеренц за руки. Она отбивалась, но уже потому не могла оказать большого сопротивления, что незадолго перед тем у нее, как установили врачи – наш и прибывший на скорой, – был микроинсульт и левая рука плохо повиновалась, а левая нога вообще отнялась. Несколько дней она, вероятно, совсем была парализована, хотя ее на диво крепкий организм почти уже справился с недугом. Правую руку удалось ей, однако, вырвать, и, захлопнув дверь, она успела задвинуть засов. К тому времени все досужие уличные наблюдатели стянулись туда. Но она ни на какие вопросы и просьбы не отвечала; лишь когда врач пригрозил полицией, крикнула: лучше пусть оставят ее в покое, не то пристукнет первого же, кто полезет.
Авторитет Эмеренц был столь высок, что к силе прибегнуть не осмеливались. Лишь какой-то любопытный прохожий, подойдя на крики и узнав, в чем дело, попробовал высадить дверь. Но едва засов дрогнул – из двери вылетела вышибленная изнутри доска, и в пролом высунулся топор, словно в фильме ужасов. Этот яростно пляшущий топор и вовсе отбил охоту приближаться к проему, из которого потянуло тошнотворным смрадом. И неудивительно: Эмеренц с неделю не могла встать после удара, только приподымалась на локте. Необходимые же отправления требовали своего, и она решила: лучше остаться в неподвижности, чем тщиться выползти наружу. По крайней мере, не узнают про ее беспомощное состояние; ни врач, ни скорая помощь не появятся – и больницы удастся избежать. Отправляют же кошки свои естественные надобности где придется. Выкарабкается, сможет опять передвигаться – и уберет. А помрет – тогда вообще все будет безразлично. Эмеренц несчетное число раз повторяла, что и в загробную жизнь в числе прочего нисколечко не верит.
Однако же незнакомец с улицы, изловчась, присел и колуном мастера-умельца так хватил по замку, что тот вылетел вместе со щеколдой. И, потрясавшая топором Эмеренц, потеряв равновесие, повалилась наружу, прямо на них. Вот как удалось в конце концов ее укротить. Катастрофа была для нее полная, очевидная. Комната вся загажена кошачьими, человеческими нечистотами вперемешку с прокисшей, заплесневелой и гниющей пищей. И сверх того – невесть с каких пор не снимавшееся платье Эмеренц, ее столь безупречное постельное белье, с которого буквально посыпались присохшие испражнения… Бродарич вызвал скорую, которая тотчас и явилась. Эмеренц же была, по всей видимости, в обмороке; очутясь на свежем воздухе, лишилась чувств. Оба врача – наш и со скорой помощи – посовещавшись, сделали ей укол, но на скорую не взяли. Приехавший врач заявил, что в больницу ее направит, но прежде, поскольку нет прямой опасности для жизни, придется вызвать дезинфекционную команду, чтобы немедля обработать и больную, и квартиру. Дезинфекторы прибыли, побрызгали своими жидкостями, посыпали все каким-то порошком, потом запеленали Эмеренц и увезли куда-то к себе, сказав, что в больницу передадут после санобработки. Пока вонючие червивые кучи обрызгивались и посыпались инсектицидами, изо всех углов повыскакивали бесчисленные кошки: преогромные, отъевшиеся животные, – скрывшись через дверь. Как быть теперь с квартирой, решит санинспекция; так ее оставлять, конечно, нельзя – хотя бы потому, что жильцы не потерпят. И запереть невозможно, да и смысла нет: никто все равно не сунется, пока там этот смрад. А закончится дезинфекция, можно будет и забить.
Только этого мне не хватало, этой ужасной картины: Эмеренц в собственных нечистотах, в окружении тухлого мяса и расплесканных супов, оправляющаяся от удара, но неспособная еще ходить. Примостившийся с нами на больничном диванчике сын брата Йожи снова заронил мне в душу опасение – вполне оправданное: допустим, и не найдется грабителя, который вынес бы тошнотворную атмосферу ее покинутых владений; но сберкнижки все равно не мешало бы забрать. Слишком уж легкая добыча.
– Ну так давайте, идите, – сказала я ему. – Ищите книжки эти несчастные.
Обе, впрочем, сразу отыскались, засунуты были между сиденьем и изголовьем загаженного канапе. Сын брата Йожи обрадованно сообщил, что и отцу его всегда служили тайниками такие вот зазоры в обивке диванов и кресел. Я между тем осталась поджидать Эмеренц. Муж читал, у него всегда была с собой какая-нибудь книга, я просто сидела, потирая онемевшую кисть: и у меня левая рука словно отнялась. Наконец Эмеренц привезли. В этом виде, не в обычном платье, трудно было ее и узнать. Молча, с закрытыми глазами предоставляла она делать с собой что угодно: сознание еще не вернулось к ней, только уголки рта изредка подергивались. Ее укрыли, поставили капельницу. Я настолько обессилела от стыда и тоскливого раскаяния, что охотнее всего прилегла бы рядом с ней.
Врач посоветовал нам идти покуда домой. Помочь мы все равно ничем не можем, а она в шоке, никого не узнает. В данную минуту даже затруднительно сказать что-либо ободряющее. Инсульт рассасывается, рентген показал, что и воспаление легких прошло; но сердце очень ослаблено, неизвестно, выкарабкается ли она – да и захочет ли (помедлил он), есть ли еще у нее желание и выкарабкиваться-то. Не факт ведь, что с выздоровлением и все остальное автоматически разрешится. Болезнь и обстоятельства водворения сюда крайне для нее унизительны. Конечно, и медицине удается творить чудеса, но тут надо очень и очень постараться. С таким перетруженным сердцем ему нечасто приходилось иметь дело.
Тогда впервые – в самый первый раз с тех пор, как сошлись вместе наши жизни, – увидела я ее без головного платка. Передо мной словно лежала ее красавица-мать, только поседевшая: волосы чисто вымытые, благоухающие – и совершенно белые. В очертаниях этой головы угадывалась благородная гармония той, давным-давно не существующей. Сама того не зная, Эмеренц на пороге смерти по необъяснимому волшебству уподобилась собственной матери. «На какой цветок она похожа?» – когда-то в первые минуты нашего знакомства раздумывала я среди розовых кустов. И как посмеялась бы, подскажи мне тогда кто-нибудь: на белую камелию или белый олеандр; на пасхальный жасмин. Но теперь ничто уже не затеняло, не скрывало ее высокого мудрого лба, ее неподвластной даже старости и посрамлению строгой красоты. Не какая-нибудь неодетая, кое-как прикрытая больная, а будто царственная особа, сраженная роковым недугом, совлекшим с нее под конец все наносное, лежала перед нами. Поистине высокородная дворянка, неприкосновенно чистая, как звезда. Вот когда я по-настоящему поняла, что наделала, не оставшись с ней. Будь я там, уж сумела бы во всеоружии своего новообретенного (и снова уроненного!) авторитета убедить доктора не беспокоиться, положить ее под мою ответственность к нам. Уж я бы приняла ее без всякой санобработки, помыла бы, привела с помощью Шуту и Адельки в порядок; а телевидение и без меня бы обошлось. Важнее было предотвратить этот позор, вторжение в ее жилище, которого никто не представлял себе в истинном, первоначальном виде.
Там, в парламенте, на вручении премии, все будут думать: вот какого успеха добилась! А на самом-то деле – провалилась с первой же попытки. Хоть бы сейчас, задним числом, загладить промах, иначе – терзаться всю жизнь… Но теперь разве что колдовство поможет. А надо как-то ухитриться прыгнуть выше себя: уверить ее, что все это ей лишь привиделось, померещилось.
Вручение награды
Ночью я дважды звонила в больницу. Состояние Эмеренц было прежним: не хуже и не лучше. Воротясь вечером домой, я нарезала мяса помельче и с тарелкой отправилась на ту кошмарную квартиру. Кошки, конечно, разбежались, но могут и вернуться – другого дома у них ведь нет. Тем более ночь, тишина; даже если перепуганы насмерть, успели успокоиться. С трудом переводя дыхание от смрада, обследовала я все углы, но комната была пуста: ни шороха, ни звука. Утром побежала опять, но мясо было нетронуто, ни одна кошка не наведалась. А как я надеялась, позабыв на время о своей работе и привычках, хотя в моих интересах было бы, наоборот, чтобы они сгинули, пропали; как ждала: вернулись бы на худой конец одна, две… Пускай бы Эмеренц застала в прибранной комнате хоть кого-нибудь из своих любимиц после выписки. Но, как перед тем работники санэпидемстанции, так и я не нашла ни единой – ни живой, ни мертвой. Едва раскололась дверь, едва они почуяли, что рушится их мирок, тотчас сбежали, канув опять во мрак неизвестности, откуда вызволила их Эмеренц. И никогда ни одна даже близко не подходила больше к ее дому, словно какое-то тайное заклятие отпугивало всех. И Виолу не влекло больше порушенное жилище, хотя кому лучше было знать туда дорогу. Квартира после смерти Эмеренц нашла нового владельца; но тщетно манил освещенный, как прежде, холл, напрасно расцветали каждую весну фиалки в палисаднике – пес оставался равнодушен. Везде искал он Эмеренц, по всем местам, где они гуляли, только не у нее дома. Словно заглазно опознал поле проигранной битвы. Улица в те дни заметно по-притихла. Так притихают во время болезни какого-нибудь главы государства – не по приказу, а из сердечного участия соблюдая почтительное молчание. Пес лежал на своем коврике пластом, будто ему горло перерезали, даже прогулке не радовался: брел за нами, не глядя на прочих собак.
В молодости я много фотографировала – неумело и плохим аппаратом. И день вручения премии вспоминается мне, словно снятый дважды на один и тот же кадр, как у меня иногда получалось по ошибке. Принеся однажды от фотографа проявленную пленку, я едва поверила своим глазам. Снятая мною мать одновременно как бы уходила и подходила: фигура ее запечатлелась в двойном ракурсе, в двояком, противоположно направленном повороте. Семья все показывала этот снимок знакомым как олицетворенное двуединство пространства-времени: образ их неделимой сопряженности. Подобное раздвоение испытывала в день награждения и я. Все, что происходило со мной и вокруг, находило в душе двойное отражение: прямое и зеркальное.