На следующий день к полудню мы были уже у себя в городе. Домашние хлопоты, работа, начало учебного года отодвинули на задний план летние ощущения, и только через две недели я вспомнил, что нужно позвонить в Сокаль. Телефон долго молчал и только к полудню мне ответил мужской голос. Это оказался сын Евы Брониславовны. Я представился и сказал, по какой причине звоню. Он помолчал, а потом сообщил, что его мать умерла пять дней назад. Инфаркт, она легла спать и не проснулась. Слава Богу, лёгкая смерть, как бы в награду за непростую жизнь, прожитую этой женщиной. Я принёс свои соболезнования и положил трубку. Оправдалось ещё одно предсказание, сделанное Евой Брониславовной на основе усовершенствованного ею древнего метода нумерологии.
В первый же свой приезд в Сокаль – это случилось глубокой осенью того же года – я навестил могилу Евы Брониславовны. Фамильный склеп Тышкевичей находился в глубине старого, заросшего деревьями и травой, польского кладбища. Здесь она и была похоронена. Насколько я понимаю, это было последнее захоронение представителей этого шляхетного рода, поскольку дети её и внуки давно покинули эти места, и вряд-ли когда сюда вернутся.
Я положил розы к подножью покрытой пятнами тёмно-зелёного мха плиты, закрывающей вход в усыпальницу, молча постоял, припоминая наши беседы, вечерние прогулки по лесным тропинкам в окрестности санатория, занятия нумерологией. Скоротечна жизнь человеческая и, наверное, её нисколько не украшает знание о том дне, когда прервётся это течение. Хотя, права была Ева Брониславовна, время нивелирует остроту ощущений, и я заметил, как всё реже стал вспоминать о том, что ждёт меня в соответствии с её прогнозом на сорок первом году жизни.
Прошёл ещё один год. В свой очередной приезд, а это случилось в начале августа, мы с Леонидом Яковлевичем расположились в ведомственной гостинице, которая располагалась в бывшем доме известного когда-то в этих местах адвоката. Должен заметить, неплохо жили в то время польские адвокаты, если могли позволить себе строить такие дворцы. День приезда всегда связан с суетой: найти жильё, расположиться, поехать на шахту, договориться о выполнении определённых работ, повидать знакомых и так далее.
Уже поздно вечером, зайдя предварительно в небольшой бар, где вкусно кормили под закарпатский коньяк, мы, наконец, вернулись в гостиницу. Мой учитель уселся в кресло перед телевизором, а я решил пораньше лечь спать. Уже в постели перед сном я вдруг вспомнил, что ровно через два дня у меня будет день рождения, и подумал, что пророчество старой женщины вряд-ли исполнится. Меня просто распирало от ощущения здоровья.
Проснулся я от ощущения смутного беспокойства. Часы показывали начало двенадцатого. В соседней комнате горел свет и тихо работал телевизор. Я присел на кровати. В груди слева была непривычная тяжесть. Я несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь избавиться от неё, но это не помогло. Тяжёлый ком оставался на месте. Вдруг всё тело покрылось холодным потом, неприятно закружилась голова. Руководствуясь непонятным инстинктом, я крикнул:
– Леонид Яковлевич! Срочно вызывайте скорую: у меня инфаркт.
Мой учитель с перепуганным лицом моментально оказался возле кровати:
– Саша, ты что такое говоришь? Какой инфаркт!
Я не стал его убеждать, чувствуя, как, словно вода сквозь пальцы, уходят силы:
– Леонид Яковлевич, я не шучу: срочно вызывайте скорую.
Машина скорой помощи прибыла буквально через пять минут, оказалось, что городская больница расположена буквально за забором нашей гостиницы. Вскоре я лежал в палате, а вокруг меня суетилась молоденькая сестричка, безуспешно пытаясь ввести иглу капельницы в вену. Скомпрометированные предыдущей больничной эпопеей, они отказывались подчиниться её неумелым попыткам. Жжение в груди нарастало. Наконец, сестричка сказала, что сейчас приведёт опытную сестру из детского отделения, велела не двигаться и исчезла.
Я лежал, в голове носились какие-то обрывки мыслей, среди которых главная была о том, что ожидает моего сына, если мне вдруг придётся умереть. В какой-то момент я ощутил, что боль в груди уменьшилась, а затем исчезла вовсе. Окружающий мир стал наблюдаться словно через прозрачную колеблющуюся плёнку, исчезли звуки. Мне стало покойно и, я бы даже сказал, безразлично. Что-то говорили соседи на своих койках, собратья по несчастью, но я их не слышал, всё больше погружаясь в состояние блаженного покоя. Я видел, как открылась дверь, и в палату поспешно вошла немолодая женщина в белом халате. Она с тревогой посмотрела на моё лицо, взяла иглу и с первой попытки ввела её в вену.
Прошло буквально несколько секунд, и колеблющаяся пелена, отделяющая моё сознание от окружающего мира, исчезла так же внезапно, как и появилась. Вернулись встревоженные голоса окружающих меня людей, вернулась, хотя и с меньшей силой, боль в груди слева. Потом была санавиация, неутешительный диагноз о трансмуральном инфаркте, отягощённом воспалением сердечной сумки, бесчисленные капельницы и препараты, новая больничная эпопея.
И только гораздо позже, когда я после более чем годичной реабилитации вернулся к полноценной жизни, в моей голове окончательно сформировалась мысль, что те минуты ожидания драгоценной капельницы и были, скорее всего, минутами недолгого пребывания на грани между нашим миром и тем, откуда уже не возвращаются. Прогноз Евы Брониславовны в очередной раз продолжал оправдываться.
С годами я всё чаще достаю из ящика письменного стола уже изрядно затёртый лист бумаги с нанесенным на него графиком, внимательно вглядываюсь в его правую часть, где кривая асимптотически, где-то очень далеко, чуть ли не в бесконечности, приближается к единице, и думаю о том, что может означать для меня этот очередной каприз судьбы. Какой сюрприз она мне готовит мне в этот раз? И что ожидает меня там, где плавно возрастающая кривая линия коснётся, наконец, моего верхнего жизненного предела?
Как Вам понравился мой рассказ, дорогая Матильда? Напишите мне письмо, я рад буду получить от Вас долгожданную весточку.
Днепропетровск, 11 декабря 2011 года
8. Осенний вальс(Письмо восьмое к несравненной Матильде)
Дорогая Матильда, проходят годы, меняя жизнь, а заодно и наше отношение к ней. Когда-то мы превыше всего любили весну, как олицетворение бессмертной природы, а теперь нам всё больше нравиться осень с её мягким буйством красок и грустным ожиданием грядущих перемен. Особенно ощущается это здесь, в Трускавце, когда сознание ненадолго отключается от текущих проблем, а природа деликатно напоминает тебе о том, что ты часть её, дитя неразумное и заблудшее.
Вы непременно должны побывать в этих местах, и, возможно, небольшой этюд, приведенный ниже, позволит Вам скорее отважиться на эту поездку.
Пишите, я всегда с нетерпением жду Ваших писем.
Унылая пора, очей очарованье…
Середина октября, воскресный день. В разгаре бабье лето. Паутинки медленно плывут в воздухе, липнут к лицу, путаются в волосах. Удивительно тепло и покойно. Тишина разлита вокруг, и, кажется, город утонул в ней, словно в прозрачном озере. И только высокое голубое небо над ним, перечеркнутое наискосок тонкой линией струи реактивного самолёта, возвращает потерявшего осторожность человека из осенней сказки в наш техногенный мир.
Все, кто в состоянии двигаться, вышли на дневной моцион и растворились в парке, на улочках старого города, за столиками бесчисленных кафе. На скамейках вдоль аллей, закрыв глаза, замерли под солнечными лучами старики. Живительное тепло пронизывает каждую клеточку их дряхлеющих тел, ненадолго пробуждая позабытые желания и обостряя предчувствия.
Молодая женщина на ступенях беседки под сакурой, словно в состоянии транса склонившись щекой к аккордеону, негромко наигрывает мелодию старинного вальса. Её поза полна удивительного сочетания невинности и сексуальности. Медно-рыжие пряди густых волос скрывают лицо. Но взамен, как бы в качестве компенсации за эту недосказанность, вздёрнутое тяжестью инструмента короткое платье открывает взорам необыкновенной белизны стройную ножку, которой она отбивает ритм. Её маленькая собачонка с красным бантиком на голове, забравшись в раскрытый футляр, сладко спит на подстилке из купюр. Мелодия органично вписывается в общую картину покоя и ностальгии.
Оживлённо щебеча о чём – то важном – «а он сказал…а она сказала…» – прошла стайка девушек. Шортики, маечки, летний загар на молодых телах. Для них любое время года – весна.
Господи, до чего же хороша эта жизнь!
Деревья расцвечены всеми оттенками золотого и красного. Под ногами, несмотря на усилия дворников, шуршат листья. Они везде: на скамейках, на глади пруда, на постаментах статуй. И всюду витает горьковатый запах осени, усиливающийся к вечеру и достигающий своего апогея влажным утром.
В парке, потерявшие всякую осторожность белки берут орешки, придерживая твою руку мягкими тёплыми лапками. В глубине их черных глаз таятся покой и нездешнее понимание мира. Здесь же суетятся синички, склевывая семечки из подставленных детских ладошек. А на площади деловито воркуют голуби. Они с достоинством позируют перед фотографами, садятся вам на плечи, руки, голову. И отбиться от них нет никакой возможности, как и от этих шуршащих под ногами листьев, от застывших в голубоватой дымке окрестных гор, от неясных мыслей и женских силуэтов в глубине старого парка.
Золотая осень, пора утраченных надежд и смутных ожиданий.
Трускавец, 18 октября 2008 года.
P.S. Вы знаете, закончив писать, я вдруг понял, что совершенно не представляю Ваше лицо. Ведь в моей памяти Вы остались совсем молодой девушкой, почти девочкой, а с тех пор прошло довольно много времени. Интересно, какой Вы стали сейчас?