– Лёша, когда тебя ждать обратно?
– Я же говорил тебе, что через два-три дня буду дома. В Москве у меня немного дел.
– Ты не сердись на меня, я всё думаю о Пашеньке, он ведь очень привязан к тебе и скучает, когда ты уезжаешь.
– Прости, Лиза, я не хотел тебя обидеть, просто ты меня уже несколько раз спросила об одном и том же. Ты же знаешь, как я люблю нашего Пашку и сделаю всё, чтобы вырастить его здоровым человеком. Успокойся и держи себя в руках.
Валерия замерла. Голос говорившего мужчины очень напоминал Лёшкин. Она попыталась разглядеть его в зеркальной глади стёкол автомобиля, но контуры лица были размазаны, черты искажены и не поддавались идентификации. Валерия извлекла из сумки лёгкий шёлковый платок, повязала им голову, как делала это при езде в своём кабриолете, надела тёмные очки и медленно обошла мерседес. Здесь, в укрытии, она как-бы случайно подняла голову и обмерла. В пяти метрах от неё действительно стоял Лёшка.
Он изменился за эти годы, раздался в плечах, по-мужски похорошел, но это точно был он. Рядом с ним находилась невысокого роста молодая темноволосая женщина с короткой причёской и, держа его за руку, что-то говорила. Из-за машины было видно, как Лёшка внимательно слушал, как он улыбнулся и затем, наклонившись, поцеловал её, поднял сумку и неспешно отправился в сторону кафе. Собеседница проводила его взглядом, затем взглянула на часы и быстро пошла к выходу из зала.
Валерия отстранённо смотрела на Лёшку, который с чашкой кофе в руках сел спиной к ней за столик, стоявший у самого прохода, достал ноутбук и стал что-то рассматривать на экране, иногда касаясь клавиатуры. Она чувствовала, как гулко бьётся сердце в ставшей вдруг тесной груди, как бесконтрольно дрожат пальцы рук, и как ей вдруг стало жарко в кондиционированной прохладе помещения. Ей до боли захотелось подойти и просто прикоснуться к нему, ощутить его тепло, вдохнуть его полузабытый запах. Но она стояла, оцепенев, в своём укрытии и физически ощущала, как уходит время. А вскоре мягкий женский голос сообщил о том, что началась посадка на её рейс.
Валерия обошла автомобиль и медленно направилась к месту посадки. Проходя мимо Лёшки, она, пошатнувшись, как-бы случайно опёрлась на него.
– Sorry, ser, – сказала она, поправляя на плече сумку.
– О, madam, – произнёс он, глядя снизу вверх, – don't worry, it's okay.
– Thank you, and again, sorry, ser, – ответила она и быстро пошла к воротам таможенного досмотра.
Молодой человек в кафе напряжённо смотрел, как уходит молодая иностранка, только что случайно задевшая его, проходя мимо. Было в её фигуре и походке что-то волнующе знакомое. Спустя несколько минут он поднялся, оставив ноутбук на столе, и пошёл к тем же воротам, пытаясь лучше рассмотреть эту женщину. Ему было видно, как она шла к автобусу вслед за небольшой группой пассажиров, как вошла внутрь, и вскоре длинная полупустая машина медленно двинулась в сторону стоявших невдалеке лайнеров. Молодой человек вернулся в кафе, не понимая, что послужило причиной охватившей его грусти, допил свой остывший кофе и потом долго ещё, заложив руки за голову, смотрел в ту сторону, где совсем недавно стоял самолёт, в котором улетела девушка в тёмных очках и лиловом платке на голове.
Валерия бездумно сидела у иллюминатора, не замечая, как по её щекам скатываются слёзы.
– Простите, вам плохо? – встревожено обратилась к ней сидящая рядом пожилая женщина.
– Да, – ответила она, подумав, – мне очень плохо, но не беспокойтесь, я выдержу… У меня просто нет другого выхода.
Днепропетровск – Донецк, 13 марта 2012 года.
16. Стечение обстоятельств(Письмо шестнадцатое к несравненной Матильде)
Дорогая Матильда! Как-то прежде мы говорили с Вами о сильном человеческом чувстве, именуемом «любовь». Красивое чувство, воспетое поэтами, писателями, художниками. Но в нашем полярном мире на каждый плюс приходится, по меньшей мере, один минус. Так и по отношению к любви существует её противоположность, не менее сильное чувство. Оно называется «ненависть» и ему, на мой взгляд, стоило бы уделить даже больше внимания, чем любви. Потому, что это – то же пламя, но только черного цвета: в нём сгорают скорее, чем в пламени любви. И одно, и другое чувство не проходит бесследно, оба они необратимо, каждое по своему, деформируют психику попавшего под их влияние человека.
Сейчас, находясь на отдыхе в Трускавце и глядя за окно на дождь, моросящий третий день подряд, я решил, дорогая Матильда, рассказать Вам одну историю.
Однажды мне пришлось лечь в больницу по прозаичному поводу апендэктомии. Рядом со мной в палате лежал человек, которого готовили к операции на остановленном сердце. Его одолевали дурные предчувствия, начало которым было положено в его тёмном прошлом, и он, скорее всего, под влиянием промедикацию поведал мне о некотором происшествии, случившемся с ним несколько лет назад. Это был рассказ о высшем уровне ненависти одного человека к другому, о ненависти, которая не только сжигает душу, но и, как следствие, разрушает тело. Избавиться от этой всепоглощающей страсти можно одним лишь способом: стерев её объект из собственной жизни.
Я, откровенно говоря, так и не понял, правда это была или вымысел одурманенного наркотиками человека, хотя и склоняюсь к первому предположению, поэтому мне пришлось несколько домыслить это повествование, перед тем, как изложить его Вам. Итак, вот эта история.
Да, кстати, небольшой постскриптум: мой сосед по больничной палате после операции так и не вышел из наркоза, упокой Господь его грешную душу.
Остерегайтесь гнева терпеливого человека.
Всё, так больше нельзя. Вчерашний случай переполнил чашу терпения. Такого унижения он, взрослый человек, никогда ещё не испытывал. В присутствии коллег, таких же взрослых людей, его публично растоптали, обвинив в безделье и неумении работать, чуть ли не в воровстве. При этом Шеф не стеснялся в выражениях. Сидящие за столом понимали, что это не более, чем стиль руководства: периодически показывать человеку, что его место рядом с урной, что его ценность иллюзорна, а сам он не более, чем пешка в чужой игре. Причём, такая пешка, которая никогда не станет ферзём, как бы ей этого не хотелось. Понимал и он, что происходящее не имеет никакого отношения к его профессиональным качествам, но всё равно на душе было крайне мерзко.
Подобные публичные сцены повторялись периодически, опуская очередную жертву до уровня бездомного пса. Под пресс воспитания поочерёдно попадали все члены высшего руководства Учреждения. Последнее же психологическое упражнение Шефа вызвало такой приступ ненависти, что он, втайне гордящийся своим самообладанием, впервые ощутил, как наливается чем-то горячим и готово разорваться его гулко бьющееся сердце. Он чуть было не сорвался тогда, но сумел вовремя взять себя в руки, сосредоточившись на странице ежедневника, покрытой замысловатой вязью разрастающегося фрактала. Впрочем, уже потом, в курилке, коллеги сказали, что держался он отменно. И, вообще, здоровье дороже: плюнь и разотри.
Но вот прошли сутки, другие, а плюнуть и растереть, как прежде, не получалось. Ему казалось, что все сотрудники знают о произошедшем. Знают о том, при каких обстоятельствах и каким образом их любимого руководителя смешали с грязью. Эта мысль занозой сидела в мыслях. Она не давала ему покоя ни днём, ни ночью, не позволяла нормально жить и работать. Черная ненависть, разжигаемая воображением, заполняла сознание. Внешне спокойный и выдержанный человек, изнутри он напоминал до предела растянутую пружину, готовую в любой момент лопнуть, и эта двойственность стоила ему огромных усилий при общении с подчинёнными. На фоне происходящего подскочило давление, разыгралась поджелудочная, замучили головные боли. Всё это вместе, если верить интернету, называлось депрессией, и с каждым днём её симптомы только усиливались.
Решение пришло очередной бессонной ночью внезапно, как озарение: его просто нужно стереть, то есть выделить и нажать клавишу «Васкspace». Навсегда убрать из этой реальности. Взволнованный, он присел в кровати, обхватив колени руками. Признаться, это была необычная идея, и её стоило основательно обдумать.
Со свойственной ему скрупулёзностью, перебрав множество вариантов, он через несколько дней пришёл к выводу, что это, пожалуй, единственно правильный подход к решению образовавшейся проблемы. При этом отпадала необходимость поступаться давно сформированными моральными установками, и, кроме того, появлялась реальная возможность оценить собственные мужские качества, ответить на незаслуженное унижение. Он не из тех людей, которые спешат подставить правую щеку, получив оплеуху по левой.
Иногда, задумываясь над собственными жизненными принципами, над их соответствием общепринятым нравственным критериям, он всё чаще приходил к выводу, что даже с поправкой на время не вписывается в среднестатистический образ русского интеллигента, каким тот представлен в классической литературе. Так, например, он никогда не испытывал чувства любви, привязанности или даже благодарности к родителям. Он просто, если в том возникала нужда, исполнял свой сыновний долг: обеспечивал быт, питание, лечение. Собственных детей и домашних животных у него никогда не было, и своё отношение к ним он не решался определить, но в любом случае это были не крайняя потребность в них и, тем более, не чувство необходимости в ком-то близком, кто тебя ждёт и бескорыстно любит.
Женщины занимали большое место в его жизни, что, вообще говоря, трудно было предположить в отношении столь мало эмоционального человека, каким он казался. Но это обстоятельство было сопряжено скорее с физиологической потребностью, отчасти с психологической разрядкой, но только не с тонкой материей любви, с возможностью любить и быть любимым. Поэтому, пройдя процедуру развода несколько лет назад, он не испытывал ни малейшего желания обрести радости семейной жизни ещё раз. Подруги же регулярно появлялись в его жизни и вовремя уходили, оставляя, как правило, тёплые воспоминания о себе.