Пашка успел окончить школу, получив при этом достаточно низкие оценки в аттестате. По этой причине об университете речь не шла, но поступить в техникум при часовом заводе он вполне мог, на что, собственно, себя и ориентировал. Обычный путь пацанов из рабочих окраин: пэтэу или, в лучшем случае, техникум, а дальше уж как повезёт в этой чёрно-белой жизни. И всё бы хорошо, если б не случилось так, что стал Пашка свидетелем, по сути, изнасилования его командой двух девчонок, которых крепко напоили перед тем дешёвым портвейном. Он пришёл позже, когда процесс был в разгаре. Узнав в одной из дурёх малолетнюю соседку по лестничной площадке, Пашка неожиданно для себя поднял шум, съездил по морде двум-трём пацанам, пока его самого не завалили и крепко отходили свои же ребята.
Дольше – хуже. Родители девчонок, которым было всего лишь по пятнадцать лет, подняли шум, вмешалась милиция, и как-то так получилось, что Пашка попал чуть ли не в основные подозреваемые. Он честно рассказал отцу, как было дело. Тот выслушал, проверил и убедился, что сын говорит правду. Но поскольку что-либо доказать уже было сложно, то отец решил от греха подальше отправить его к своему родному брату, который жил и работал в должности военного комиссара в северном городе с названием Воркута, с тем, чтобы оттуда Пашка отправился бы служить в доблестную советскую армию. Так и поступили.
Одним дождливым утром Пашка неожиданно для окружающих исчез, а через сутки вышел на воркутинском вокзале, где его встретил дядя. Племянником после недолгого общения тот остался доволен, определил его вначале на курсы водителей, затем устроил на работу в автоколонну, и только после этого отправил служить подводником на Северный морской флот. Так сложилась ситуация к этому времени, что только внутри атомной субмарины в толще холодных вод можно было скрыться от бдительного ока жаждущих справедливости милицейских работников.
Коля Суровцев после окончания школы отработал три года на проходке горных выработок в одной из шахт. За это время он окреп физически и приобрёл весьма неслабый жизненный опыт. Параллельно он учился на вечернем факультете, причём учился весьма добросовестно, удивляя тем самым коллег по работе и крайне нервируя девушек, от которых отбоя не было, поскольку не только умом, но ростом и внешностью Создатель парня не обидел.
За это время его мама пришла в себя после смерти отца, вернулась к учительской работе и стала вести нормальную жизнь молодой ещё женщины, которой едва перевалило за сорок. По всеобщему мнению она была хороша собой и имела удивительно ровный, без эмоциональных всплесков характер. Понятно, что мужчины самого разного возраста и достоинства постоянно уделяли ей должное внимание, но особенно усердствовал в этом направлении директор местной фабрики по производству женского белья. Его жену внезапно захлестнула страстная любовь к своему бывшему однокласснику, с которым судьба, словно невзначай, свела их на отдыхе в одном из санаториев Трускавца.
Курортный роман тянулся несколько лет и незаметно перерос в нечто большее, о чём она и рассказала своему мужу, плача и сморкаясь в платок. К этому времени их дочь уже вышла замуж и жила с мужем во Львове, работа отнимала бездну времени, и директор с удивлением обнаружил, что рассказ жены не огорчил его так, как следовало бы ожидать в этой ситуации. Посетовав для приличия, он с лёгкой душой отпустил её в свободное плавание с другим капитаном.
Мама явно выделяла директора среди других претендентов на её руку и сердце. Коля был наблюдателен, матери желал только добра, поэтому по истечении трёх лет, когда срок обучения в филиале истёк, решил перейти на стационар и переехать на учёбу в большой город на Днепре, где находился один из старейших горных университетов. Работа в шахте, направленность предыдущей учёбы как бы не оставили выбора в отношении будущей специальности. Он решил завершить образование и стать горным инженером, специалистом в области строительства подземных сооружений. В конце августа он поцеловал маму, пожал руку её избраннику и уехал на восток к новой жизни.
Павел Суворин свои три года провёл менее насыщенно, но по-своему достаточно интересно. Их подлодка уходила в плавание обычно надолго. Три, четыре месяца, а то и полгода не видел экипаж причала, но это его не особенно тяготило. Паша освоил довольно сложную профессию моториста, в корабельной библиотеке оказалось много нечитанных им ранее книг, время на службе летело быстро. После похода следовал короткий отдых на берегу, и снова тёмно-зелёная толща холодной морской воды надолго отделяла их замкнутый в металле мир от дневной поверхности.
За всё время службу он несколько раз навестил дядю в Воркуте, но домой ехать так и не рискнул. Правда, к концу третьего года службы отец написал ему, что со стороны милиции к нему претензий больше нет. После его отъезда пострадавшие девицы, слава Богу, припомнили некоторые детали того злополучного вечера, дали правдивые показания и кое-кто из пацанов, так что Пашка перед законом был чист и мог запросто вернуться в Москву.
После демобилизации, что состоялась в конце лета, он решил заехать ненадолго к дяде, к которому успел привязаться, а уж потом ехать домой. Семья дяди была бездетной. Женился он поздно, когда ему уже было хорошо за сорок. Избранница хотя и была чуть моложе его, но родить ребёнка так и не рискнула. Для этого уже не было того безумного запала, свойственного юным девушкам, когда действия опережают рассудок. Так они и жили вдвоём в большой квартире дяди в центре города, а её трёхкомнатная распашонка в доме неподалёку пустовала. Павлу было предложено поселиться в ней и жить ровно столько, сколько захочет. А если появится желание, то можно было бы и остаться надолго. Северные надбавки, ранняя пенсия, возможность приобрести впоследствии кооперативную квартиру в одном из южных городов, обо всём этом подробно было рассказано Павлу за семейным ужином в день его приезда. С работой, принимая во внимание возможности дяди, вообще проблем не предвиделось.
Он обещал подумать, а тем временем для пробы переселился в пустующую квартиру. Интересно было испытать чувство человека, имеющего собственное, или почти собственное, жильё. Оказалось, что это ощущение довольно приятно и придаёт человеку не свойственную ранее особенность, основательность, что ли. Ему было хорошо просто быть одному в большой квартире, готовить несложную еду, наводить порядок, читать. Вечером он непременно шёл в гости, купив по дороге что-нибудь вкусное в кондитерской для тёти и пару бутылок пива для мужчин. К себе домой возвращался уже довольно поздно, часам к одиннадцати.
Так было и накануне его отъезда домой, куда он всё же решил съездить, хотя, если признаться честно, здесь на краю света, где полярный день сменяет такая же полярная ночь, ему нравилось больше, чем в Москве. Впрочем, если хорошо поразмыслить, в столице имелись и свои плюсы. Там было больше возможностей, там после армии можно было даже подумать об университете, и, в конце концов, там находились родители в маленькой с двумя смежными комнатами квартире. Последнее обстоятельство, правда, не очень добавляло энтузиазма.
Он медленно шёл по пустым залитым нежарким солнечным светом улицам, представляя неизбежную встречу с пацанами, которые на раз плюнуть подставили его, последующие пьяные разговоры в пивной, клятвы в вечной дружбе… На душе было как-то неуютно уже даже сейчас. Захотелось вдруг пойти, сдать купленные накануне по протекции дяди билеты и никуда не ехать.
От перекрёстка к его дому можно было идти двумя путями: прямо по проспекту или налево дворами, что было несколько короче. Павел остановился в нерешительности, затем вынул из кармана монету, по-мальчишески подбросил её, поймал и, увидев загаданную решку, свернул вглубь пятиэтажек.
На полпути он обратил внимание на молодую женщину, девчонку по сути, сидящую на скамейке с ребёнком на руках. Подойдя ближе, он понял, что это девочка лет трёх-четырёх, которая крепко спала. Это, впрочем, не удивляло: несмотря на ярко светившее солнце, было где-то около полуночи. Пустынные улицы лишь изредка оживляли фигуры спешащих отойти ко сну людей. Павел вспомнил, что несколько часов назад он мельком отметил эту же девушку с ребёнком, которые сидели, обнявшись на всё той же скамейке. Тогда ещё ему показалось, что от них веет просто какой-то концентрированной печалью. Теперь же это впечатление только усилилось, и он невольно замедлил шаг.
Девушка подняла на него глаза. Из-под тонкого слоя зарождающихся слёз на Павла полыхнуло такой яркой синевой, что он почувствовал, как на миг остановилось, а затем вдруг зачастило его мужское сердце. Он остановился в двух шагах от скамейки и, сглотнув комок в горле, негромко спросил:
– Простите, что с вами? Вы здесь с ребёнком сидите уже несколько часов подряд. Может, вам нужна помощь?
Девушка дрожащим голосом, в котором чувствовались с трудом сдерживаемые рыдания, произнесла:
– Нам некуда идти.
– Не понял, как это некуда? Где-то же вы живёте.
Видимо, давно зарождающиеся слёзы фонтаном вырвались наружу, не давая возможности произнести ей ни слова. Проснулась и захныкала девочка, увидев плачущую маму. Павел, которого женские слёзы всегда приводили в состояние ступора, замер в растерянности, не зная, что предпринять. Он достал платок из кармана, подошёл и вытер слёзы девушке, а затем, машинально, и совсем мокрый нос. Девчушка, увидев, что он делает с её мамой, попыталась оттолкнуть его руку:
– Не обижай мою маму, не бей её!
Павел от этих слов, что называется, опешил:
– Ну, что ты, девочка, посмотри: я же просто вытираю твоей маме слёзы.
– Так ты не будешь её бить?
– Да с чего ты взяла, что я вообще собираюсь кого-то бить?
Девочка замолчала, глядя на него снизу вверх такими же сиими, как у мамы, глазами, а потом произнесла:
– Но папа же бил…
Девушка усадила её рядом с собой:
– Лера, я же говорила тебе, что об этом нельзя никому рассказывать.