Таким образом, уже через год после возвращения из Англии у Черепова была собственная неплохая приборная база и мощный компьютер, с помощью которых он мог без проблем продолжать свои эксперименты, не выходя из дома. Их направленность несколько расходилась с той, что официально была зарегистрирована в рабочих планах закрытой лаборатории Института.
Человеческий материал для генных экспериментов поставлялся, в основном, из двух источников. Это были либо беспризорные пациенты психиатрических лечебниц, либо приговоренные к пожизненному заключению преступники. По возможности и те, и другие давали согласие на участие в экспериментах, но это не было обязательным условием: в случае необходимости эти люди доставлялись принудительно, находясь в отрешённом состоянии под действием особых препаратов. Движение общества по пути прогресса, увы, требовало жертв.
Черепов потерял счёт подопытным пациентам, которым делал инъекции создаваемых им препаратов. Под его взглядом даже самые строптивые из них становились послушными людьми, безропотно подставляющими руку под форсунку пневматического шприца. Он наблюдал, какие изменения происходили с ними по мере того, как новый набор генов преобразовывал их тела. Приборы и видеокамеры бесстрастно фиксировали, как деформируется скелет человека, как меняют структуру и цвет кожные покровы, и как неизбежно изменяется при этом сознание подопытных людей. Что происходило потом с этим отбракованным, как он его называл, человеческим материалом, Фёдора Павловича не интересовало.
В процессе исследований Черепов как-то заметил, что пациенты, потерявшие на определённом этапе жизненного пути разум, начинали порой в процессе экспериментов медленно эволюционировать, физические изменения с их телами происходили также медленнее, хотя и более причудливым образом. Причём, положительные изменения проявлялись тем ярче, чем в более раннем возрасте человек лишался рассудка. Те же, кто попадал к нему из тюрем, попросту деградировали во всех отношениях. И тогда Черепов вспомнил, как в бытность свою в интернатуре, работая в центре психиатрии, он пытался связать бессмертие с наличием сознания у человека. В экспериментах, которые проводились в лаборатории, у одних его подопытных оно отсутствовало напрочь, у других – было односторонне деформировано. И в первом, и во втором случаях причина крылась в дефекте, затаившемся где-то в цепочке генов. Для проверки этого предположения требовался человеческий материал иного качества. И Черепов его нашёл.
Бездомные люди, в огромных количествах образовавшиеся в период демократических преобразований, идеально подходили для этой цели. Они также не были никому нужны, но их набор генов не имел дефектов, присущих первым двум группам пациентов. Понимая, что руководство лабораторией отнесётся к его идее, скорее всего, отрицательно, Фёдор Павлович решил первый эксперимент провести, не ставя никого в известность, замаскировав бомжа, которого он через все двери привёл под гипнозом, под штатного пациента. Он ввёл ему инъекцию, содержащую вирусы нового поколения, которые были получены в собственной лаборатории на даче.
И эксперимент неожиданно удался. Человек с изменённым набором генов практически не изменился внешне, более того, он определённо помолодел, его сознание обострилось, он стал мыслить глубже и неординарно. К сожалению, он прожил всего лишь несколько месяцев, но перед своей кончиной смог каким-то образом донести до руководства и персонала обстоятельства своего появления в лаборатории.
История с бомжем стала шириться, обрастать подробностями, многие сотрудники перестали здороваться с Череповым. Одно дело проводить генные эксперименты на конченых людях без будущего, и совсем другое проделывать это над несчастным, но вполне вменяемым человеком. Начальство хранило неопределённое молчание. И тогда однажды Фёдор Павлович, оставив на столе заявление об уходе по собственному желанию, собрал лично принадлежащие ему вещи, отключил телефон и уединился на даче, о существовании которой, по сути, никто и не знал.
Это было хорошее, плодотворное время. Через год усиленной работы он решил, что её результаты требуют проверки. После долгих поисков в интернете он остановился на психиатрической клинике в небольшом городке на северо-востоке сопредельного государства, где давно уже было вакантным место главного врача. Его лендкрузер, в багажнике которого лежало всё необходимое для продолжения работы, без проблем пересёк границу. Начальники пропускных пунктов по обе её стороны так и не могли впоследствии вспомнить, произвели они досмотр чёрного внедорожника или не произвели. Ещё несколько дней после этого оба жаловались на головную боль, которую не снимали привычные таблетки.
Фёдор Павлович устроил себе лабораторию в подвале лечебницы. Ещё в первые дни своего назначения он обследовал подземную часть старого здания и был немало удивлён наличию разветвлённой сети помещений, располагавшихся на двух этажах. Сделанный на совесть почти сто пятьдесят лет назад, бункер был сухим, а система вентиляции обеспечивала постоянный приток свежего воздуха. Здесь присутствовали все необходимые коммуникации: вода, канализация, электричество. На каждом этаже имелся санузел и даже душевая кабина. Вскоре привезенное оборудование переместилось из лендкрузера в одну из подвальных комнат, и Черепов, руководствуясь данной ему властью, запретил кому-либо из персонала посещать бункер, ключ от которого имелся в одном экземпляре и покоился на его брелоке рядом с другим, который открывал дверь в подземную лабораторию. Ещё одна дверь, открываемая только извне, вела из лаборатории в комнату, где со временем должен был находиться человеческий материал, пригодный для его экспериментов.
Помня историю, которая произошла с бомжем в Москве, Черепов не стал спешить. Более трёх лет ушло у него на отработку технологии переноса заданной цепочки генов в живые клетки и прикрепления их на требуемом участке генома лабораторных крыс. И только убедившись в том, что его методика и созданный им программный комплекс безукоризненно работают, он стал подыскивать подходящего для эксперимента человека. Он хотел иметь идеальный материал. По условиям задачи это должен был быть чистый, словно лист бумаги, мозг человека, лишённого сознания, который следовало запустить с помощью искусственно созданного набора генов и записать на нём ту информацию, совокупность которой со временем стала бы основой для рождения новой личности.
Около полугода назад одну из больниц подобной направленности, размещавшуюся в селе километрах в сорока от Города, решено было расформировать, а больных перевести в другие места, в том числе и в заведение, которым руководил Черепов. Вскоре в лечебницу доставили нового пациента. Из истории болезни следовало, что некто Иван Соломатин, получил родовую травму, которая оказалась несовместимой с его дальнейшим физическим и умственным развитием. Сейчас по документам ему было четырнадцать лет.
Иван к этому представлял собой тщедушное тело, постоянно находящееся в позе эмбриона. Он мог принимать вложенную ему в рот пищу, глотать её и бессмысленно улыбаться, когда санитары, матерясь, отмывали его от фекалий. Черепов, впервые увидев его в одной из камер на третьем этаже, долго смотрел на него и принял решение. Чем бы ни закончился эксперимент, который он задумал, хуже от этого несчастному созданию уже быть не могло.
В начале лета, то есть шесть месяцев назад, он сумел ввести Ивана Соломатина в состояние каталепсии и организовать всё так, чтобы того официально признали умершим. Несколько часов понадобилось для соблюдения формальностей, и вскоре небольшой гроб, наскоро сколоченный плотником из плохо остроганных досок, был опущен в могилу на старом кладбище. Санитары, производящие захоронение, перекрестились и вздохнули с облегчением: отмаялся бедняга, а вместе с его кончиной закончились и их непростые обязанности по уходу за несчастным человеком.
Тем же вечером в подвальной комнате рядом с лабораторией появился жилец. Это был воскресший из мёртвых Иван Соломатин, и Черепов приступил к многоэтапному эксперименту.
Это была нелёгкая работа. Нужно было кормить и приводить в порядок не реагирующего на внешние раздражители человека, вести наблюдения за его изменениями, следить за тем, чтобы никто вокруг не догадался о том, что происходит на нижнем этаже бункера. Но уже через месяц Иван мог сидеть на кровати, а ещё через два Черепов был вынужден посадить его на цепь. Энергия в невероятных количествах излучалась телом несчастного, получившего, наконец, возможность перемещаться по камере. Он к этому времени почти втрое прибавил в весе и окреп настолько, что Фёдор Павлович вынужден был прибегнуть к довольно жёсткому гипнозу, чтобы иметь возможность продолжать свои манипуляции. Очередные инъекции привели к тому, что к осени пациент стал узнавать его, проявлять зачатки волевых инстинктов, сопротивляться попыткам причинить ему боль во время введения новых препаратов.
Шёл ноябрь, когда он сделал ему последние две инъекции, которые по задуманному плану должны были инициировать развитие сознания. И с этого момента Черепов стал замечать, что эксперимент стал всё больше отклоняться от запланированного сценария. Он с самого начала не исключал подобного развития событий, но не мог даже предположить, что ожидало его на этом пути. В теле Ивана довольно быстро стали происходит видимые изменения. Иной стала структура мягких тканей, они приобрели неожиданную упругость и способность сокращаться с какой-то просто невероятной силой. Так, однажды Черепов обнаружил Ивана сидящим на кровати и бездумно сворачивающим в тонкую спираль ста пятидесяти миллиметровый гвоздь, который он пальцами извлёк из скамьи. Его плечи стали шире, руки длиннее и объём бицепсов на них мало отличался от объёма бедра. Иногда он даже перемещался по камере, помогая себе руками, как это делают обезьяны.
Спина его постепенно приобрела некоторую сутулость, а вскоре вдоль позвоночника сформировался гибкий внешний нарост. Он не мешал Ивану двигаться, стал со временем шире, покрылся невысокими шипами и как бы закрыл спину предохранительным щитом. Затем такой же шипастый нарост тёмно-зелёного цвета покрыл начисто лишённый к этому времени волос череп, а затем и руки, ноги, живот. Лицо его долго не подвергалось изменениям, но, наконец, и оно слегка деформировалось под влиянием новых белков, синтезируемых искусственной программой, и в конце концов приобрело какую-то кошачью форму. Сейчас в этом существе, часами раскачивающемся на скрипящей кровати, никто не узнал бы того несчастного мальчишку, прибывшего сюда полгода назад. Это было нечто совершенно иное, разительно отличающееся от человека.