– А что с зеркалом? Я же говорю, никого мы там не увидели. Нина, правда, потом все носилась с идеей, что зеркало – причина смерти хозяина.
– Каким это образом? – округлив глаза, спросила Таня.
– Вот и я говорила – каким это образом? Вскрытие показало, что мужичок умер не от какого-то внешнего вмешательства. Организм был изношен, и вдобавок у него был острый лейкоз. Если я правильно помню. В общем, какая-то онкология, от которой он благополучно помер. Нина, правда, все доказывала, что смерть его как-то связана с тем, что нашли его сидящим перед зеркалом. Потом соседи слышали крики.
– Какие крики? – встрепенулся Антон, припомнив, что крики фигурировали и в сегодняшних объяснениях соседок.
– Якобы кричал он перед смертью так, что кровь в жилах стыла, – неохотно пояснила Одинцова. – Но никакой причинной связи между этими криками и смертью дяденьки не установлено. Так что все это ерунда.
– А призрак в зеркале? – тихо сказал Антон.
– Мало ли, – пожала плечами Одинцова. – Одно с другим не связано. Ну, кричал. Ну, сидел перед зеркалом. В конце концов, что мы про него знали? Может, у него была психика расстроена, а? Что ему там в зеркале мерещилось?
Антон уловил какую-то фальшь в ее голосе. Антонина Григорьевна явно была умным человеком и хорошим следователем. Ее не могло не заинтересовать странное зеркало, сидя перед которым, люди кричали от страха, а потом внезапно умирали. Но она упорно стояла на своем: зеркало ни при чем, а люди умирали от старости или болезни. И как будто забыла про то, что Антон тоже видел призрака в зеркале, не далее как сегодня. В чем дело? Почему она не хотела видеть очевидного, того, что заметила в свое время его мать, всего лишь практикантка?
– Не могли же мы дело возбуждать только из-за этих криков! – недовольно проговорила Одинцова. – Я уж и так отдала Нине материал, сказала – на, если что-нибудь накопаешь, милости прошу, возбудим и начнем расследовать.
– И что? – Таня жадно смотрела на Одинцову.
– Ничего, – пожала та плечами. – Ничего. Я уже сказала, смерть некриминальная.
– А зеркало?
– А что зеркало? Оно пропало. Ну ладно, заболталась я тут, как старый Мазай.
Она легко поднялась, еле заметно потянулась и посмотрела в сторону двери. Антон тоже поднялся.
– В каком смысле пропало?
– Что? – Одинцова обернулась, но почему-то посмотрела не на Антона, а как будто сквозь него. – Ну, пропало, и все. Твоя мать долго носилась с заключением экспертизы трупа, потом захотела... – она запнулась, словно подыскивая слово, – исследовать зеркало. Взяла ключи от комнаты покойного, пошла туда с милиционером... А зеркала-то и нету.
– Как это нету? – Антон не верил своим ушам.
– А вот так. Пропало. Скрылось в неизвестном направлении, – Одинцова улыбнулась одними уголками рта и вышла из канцелярии.
Таня и Антон переглянулись.
– Матушке привет, – донесся до Антона уже из коридора звонкий голос Одинцовой.
7
Открыв глаза, Антон посмотрел на часы – пятнадцать ноль-ноль, потом перевел глаза на портрет отца, вернее, на автопортрет. Когда отец умер, Антону было восемь лет, и он страшно хотел быть похожим на папу, а ему все говорили: «вылитая мамочка», и он от этого злился на весь мир.
Отец, конечно, был красавцем, и простенький карандашный автопортрет, который он когда-то набросал, глядя в зеркало, выдавал, кроме таланта к живописи, гордость, мужественность и незаурядный интеллект.
Антон с матерью даже поругались в свое время, споря, где портрет отца должен висеть – у сына в комнате или у матери. Тогда портрет нигде не висел, а вместе с другими отцовскими рисунками лежал в большой кожаной папке в мамином кабинете, в шкафу. После смерти отца мама почти каждый вечер доставала папку, перебирала рисунки – портреты карандашом и акварельные пейзажи, вытаскивала этот самый автопортрет и подолгу на него смотрела. Антон тихо пробирался в кабинет и, примостившись за маминым плечом, тоже разглядывал рисунок. В конце концов, Антон отвоевал портрет, сам купил для него рамку, вбил в стену гвоздь и с тех пор каждое утро просыпался, встречаясь глазами с отцом.
Конечно, при матери – профессоре юрфака и в атмосфере культа отца-криминалиста Антону прямая дорога была в юриспруденцию. Еще совсем маленьким Антон лазал по отцовским справочникам, разглядывал фотографии огромных букв, расчерченных стрелочками, по которым почерковеды определяли, кто эти буквы писал (Антон был потрясен, когда узнал от отца, что, увидев подпись, эксперт может сказать, в каком состоянии человек расписался, был он спокоен или испуган, здоров или болен, ставил подпись стоя или сидя), он разбирался в хитросплетениях папиллярных узоров, учился вычислять дак-тилоформулу и отличать завитковые узоры на кончиках пальцев от петлевых... У отца были допуски практически на все виды экспертиз. И он с удовольствием объяснял Антону, как криминалистика делает зримыми даже невидимые следы, а человек-невидимка, их оставивший, обретает фигуру и лицо. Семейного альбома у них почему-то не было, но отец постоянно щелкал их с мамой хорошим фотоаппаратом, и множество снимков хранилось ворохом в больших бумажных конвертах. Иногда их с отцом снимала мама, и есть кадры, на которых Антошка с глазами, абсолютно круглыми, как пятаки, открыв рот, наблюдает, как отец выявляет отпечатки пальцев на бумаге парами йода. Было это, конечно, не на месте происшествия, отец дома часто показывал Антону разные фокусы.
Но вот что странно: со смертью отца он совершенно утратил интерес к криминалистике, словно и не смотрел никогда с замиранием сердца на всякие криминалистические штучки, мечтая самому научиться вытворять что-нибудь подобное. Ему даже неприятно стало слышать про все, с криминалистикой связанное; будто ушел отец – и наглухо закрылась дверца во все это волшебство.
Зато через несколько лет он вдруг страстно заинтересовался юриспруденцией. Мама, к тому времени уже писавшая докторскую по уголовному праву, конечно, не могла поразить его воображение чудесами вроде проявляющихся на чистой якобы бумаге текстов или магнитной кисточки, на которую собиралась железная пыль для обнаружения отпечатков пальцев. Но, поняв это, она стала завоевывать воображение сына игрой юридической мысли и судебной риторики.
Теперь Антон, затаив дыхание, слушал про адвоката Федора Плевако, который мог приехать в процесс от «Яра», подшофе, и дыша на присяжных алкоголем, сказать в прениях всего лишь пару фраз – публика в зале начинала рыдать, а присяжные оправдывали беднягу, которому уже мерещился глухой звон кандалов. Справедливости ради мать рассказывала и про блестящих обвинителей, например, про умницу Жуковского, которого называли Мефистофелем петербургской прокуратуры; Антону особенно запомнилась история о том, как Жуковский переломил ход процесса над владельцем магазинчика, обвинявшемся в поджоге застрахованного имущества, – он как государственный обвинитель произнес такую убедительную речь, что присяжные не просто признали лавочника виновным, но даже отказали ему в снисхождении; а подсудимый этот, между прочим, был настолько уверен в благоприятном для него исходе дела, что в суд явился во фраке и белом галстуке, заказав уже столик в ресторане, чтобы отмечать оправдание. А товарищ прокурора Андреевский? Он служил в петербургской прокуратуре, когда Вера Засулич была предана суду за то, что стреляла в градоначальника Трепова за приказ выпороть студента в доме предварительного заключения. Ему поручили поддерживать обвинение в этом процессе, и он поинтересовался у начальства, можно ли ему будет в своей речи отозваться с осуждением о незаконных действиях самого Трепова, вызвавших такой кровавый протест Засулич; ему это запретили, и он без сожаления поломал свою блестящую карьеру обвинителя, вышел в отставку и стал звездой петербургской адвокатуры.
Особое очарование рассказам матери придавало то, что все эти хрестоматийные истории она не в книжках вычитала, а слышала от участника событий: от собственного деда, знаменитого в прошлом адвоката, Михаила Урусовского, лично знавшего и Плевако, и Андреевского, и Жуковского, и даже встречавшегося с ними в процессах.
Плевако, к слову, хоть и был московским адвокатом, но в Петербург наезжал блеснуть в судах, да и вообще не гнушался командировок. Вместе с Плевако Антонов прадед, будучи помощником адвоката, даже ездил в Польшу, где мэтр защищал молодого человека, Бартенева, обвинявшегося в убийстве своей возлюбленной, актрисы Варшавского театра Марии Висновской. Прадед готовил для мэтра материалы, поскольку Федор Никифорович, судя по всему, особо не утруждал себя чтением многотомных дел, а больше полагался на наитие и вдохновение.
Портрет адвоката Урусовского, видного мужчины с умными глазами, висел в кабинете над столом. Антон даже находил в себе какое-то внешнее сходство с прадедом, что, впрочем, не было удивительным, так как на него ужасно была похожа мама, тонкими чертами лица и неуловимой породистостью, а сам Антон являлся точной копией матери.
Когда Антон подрос, он узнал, что в жизни прадеда были не только занимательные истории из области судебной риторики, но и драматические катаклизмы. Пик его адвокатской карьеры пришелся на 1909 год, а потом все перестало ладиться, и он из модного дорогого адвоката, имевшего возможность выбирать себе клиентов и дела, докатился до положения поверенного, бегающего в «Кресты» к политическим заключенным.
В 1916 году защищал арестованного за вооруженный захват типографии наборщика, а наборщик оказался не простым пролетарием, но заслуженным революционером: членом фракции большевиков при Союзе печатников, с 1913 года набиравшим и распространявшим газету «Правда» и запрещенную литературу. Этот самый наборщик, по фамилии Саволайнен, по заданию большевистской фракции поступил на работу в типографию «Колокол», специально для проведения забастовки. Задание наборщику давал не кто иной, как Михаил Иванович Калинин. Вот и познакомился адвокат Урусовский с будущи