Рассказав все это, Виолетта передала Лужиной пакет с двумя копчеными рыбинами, сказав, что это сиг и хариус.
А Люба вдруг вспомнила:
— Утром сегодня, когда наши мужики хотели проехать шлагбаум, видели твоего мужа с соседкой. Валентин выскочил, потому что у домика на въезде из полицейской машины выводили того самого работника, которого теперь подозревают. В смысле, Колю. Валентин набросился на него и стал его бить… В смысле, как бить? Он махал кулаками, а этот Коля как-то очень ловко не подставлялся, просто убирал голову и отворачивался, не сходя с места… Как будто пританцовывал на месте. По-балетному все очень красиво получалось, как муж сказал. Но подскочили почти сразу менты и обоих пытались удержать, и тогда твой муж пару раз попал, потому что Колю схватили крепко. Но Коля остался спокоен. И он не испугался — это точно. Муж сказал, что очень уверенный в себе товарищ. За спиной у таких много чего.
— Зачем он это сделал? — спросила Марина.
— Коля? — переспросила Люба. — А кто его знает?
— Да я про своего мужа. Про Валентина. Зачем он в драку полез?
Разговаривали возле калитки, потому что обе женщины сразу предупредили, что зашли на секундочку только для того, чтобы рыбу передать.
Марина стояла, прижимая к себе пакет, потом опустила его, чтобы не пропахнуть стойким ароматом копченой рыбы. Отвела руку с пакетом в сторону и спросила:
— Что вообще говорят в поселке?
— По-разному говорят, — ответила Виолетта, — некоторые вообще считают, что несчастного Олега убили за то, что он поднял ежемесячные выплаты за обслуживание дорог. За полгода никто вообще не видел ни одной машины с щебенкой или с асфальтовой крошкой. Дороги, правда, и так в прекрасном состоянии. А кто-то говорит, что это ревнивый муж ему отомстил: ведь покойный по этой части был большой любитель… Хотя сейчас уж чего болтать об этом!
— Вы же сами говорили, что он Панютину был должен, — сказала Лужина.
Обе женщины переглянулись, а потом Люба ответила за двоих:
— Мы предположили. То есть он занимал у него, но наверняка все отдал.
Но потому только, что они уже переглянулись, стало понятно — бывшая балерина сказала неправду.
— Продюсер, который фильмы финансирует, — продолжила Люба, — тоже брал у него время от времени. А потом как-то его картина не получила прокатного удостоверения, у него возникли проблемы, и он опять к Панютину прибежал, даже диск с фильмом притащил, чтобы тот убедился, что фильм гениальный. Панютин позвал всех соседей на просмотр. Там про Эверест, как наша экспедиция туда залезла, а на них напали то ли йети, то ли инопланетяне. Короче, всех альпинистов с собой забрали, а одна девушка спряталась в расщелине. Так они за ней весь фильм гонялись, пока ее возлюбленный не прилетел на вертолете. У нее как раз последняя ракета в ракетнице осталась.
— Я что-то такое слышала.
— Конечно, — кивнула Люба, — фильм в прокат попал все-таки, хотя тогда наш сосед-банкир, посмотрев, очень смеялся и отказал. А потом все же деньги дал, когда продюсер умолять начал. Но вернул ли он их — мне это неизвестно. Это полгода назад было.
— Да-а, — вздохнула Виолетта, — если это и в самом деле Коля убил Хепонена, то посадят его — это точно. А это потеря для нас всех. Директора ТСЖ другого можно найти, а такого работника вряд ли. Начнут по поселку ходить толпы узбеков разных и предлагать свои услуги, а ведь придется соглашаться — выхода не будет. Так жили хорошо, и вот на тебе. А теперь придется, как всем, и дополнительную охрану оплачивать. Чтобы сигнализация по всему периметру, патрули обходом прохаживались…
— Ладно, пойду-ка я в дом, — сказала Марина, — а то вся рыбой пропахну.
Соседки открыли калитку, собираясь уйти, и тут Лужина вспомнила, что хотела узнать с того момента, как увидела их.
— А кого в банке главным поставят вместо Панютина?
Женщины переглянулись, а потом Виолетта показала головой на Любу.
— Так мужа ее и назначат. Борька Гуревич — самый достойный. А мой и сам не хотел бы.
Они ушли, а Марина, поднимаясь на крыльцо, вдруг подумала: «Так, выходит, Гуревичу было выгодно убийство председателя правления банка. Теперь он займет пост первого лица, никому подчиняться не будет…» Но она отогнала от себя эту мысль — зачем думать плохо про человека, с которым не знакома даже. Но она продолжала думать о незнакомом ей Борисе, и ей показалось даже, что она представляет его себе. Гуревич наверняка маленький, с пузиком, любитель поерничать, а в делах хваткий и на все готовый.
Неожиданно за окном хлынул дождь, сначала мир посерел, словно кто-то задернул штору, потом еще кто-то быстро пробежался по крыше вприпрыжку — Марине показалось даже, что это катится вниз шишка, которую с ветки сосны сорвал ветер. Но это были первые капли дождя. А ветер и в самом деле задул так, что стволы деревьев заскрипели испуганно, грохнул гром, разрывая полотно небес, и в образовавшуюся щель сверху хлынуло то, что копилось наверху целый месяц. Целый месяц с неба не пролилось ни капли. По комнатам пошел в разгул вихрь: окна были не закрыты, вслед за ветром по полам комнат застучали крупные капли, и сразу ливень ворвался в дом.
Марина бросилась закрывать окна, ноги скользили на воде. Пришлось бежать за тазом и тряпкой. За окном сверкало и гремело. Правда, очень скоро прекратилось, но ливень после этого только усилился.
И вдруг Лужина ощутила странную тревогу, похожую на предчувствие чего-то неизбежного и страшного. Она ведь находилась в доме одна, а калитка и входная дверь не заперты. Марина кинулась к входной двери, дернула за ручку, убедилась, что и в самом деле дверь не только не заперта, но и приотворена. Она захлопнула тяжелую дверь и на мгновение успела увидеть, что на крыльце кто-то стоит. Сердце застучало, она ухватилась за дверную ручку и сквозь струи ливня услышала мужской голос:
— Не бойтесь, это Николай. Я мимо проходил.
А она и не боялась, разве что немного — совсем чуть-чуть. Но дверь приоткрыла и посмотрела на бывшего одноклассника мужа. Тот стоял, вымокший до нитки.
— Добрый день, — поздоровался мужчина и усмехнулся, — хотя…
— Заходите в дом, — предложила Лужина.
Николай задумался, явно колеблясь, а потом шагнул через порог.
— Мимо шел и как раз порывом ветром вашу калитку распахнуло, — доложил он. — Я решил закрыть, чтобы ее с петель не снесло. Такой ураган! И тут хлынуло. Едва успел добежать до крыльца.
«Врет! Врет! — стучало в голове Марины. — Он пришел с какой-то другой целью. Зачем ему приходить, если они накануне с Валентином подрались на въезде? И как он мог прийти, если его забрала полиция?»
Он снял обувь, сделал шаг в гостиную и остановился, на полу оставались следы от его мокрых носков.
— Да я лучше здесь постою, — произнес он, — дождь поутихнет, и я побегу. А если у вас есть зонтик, то прямо сейчас могу уйти…
— Зонтика нет, — сказала Марина, — сейчас горячего чаю попьем, и вы согреетесь.
— Да я мокрый весь, а не замерзший.
Марина вдруг растерялась, потому что вдруг поняла, как нелепо это все выглядит. То есть выглядит все нормально, но если вспомнить, что перед ней враг ее мужа… Может быть, даже убийца. Почему может быть? Он ведь даже судом был признан убийцей. «Ведь не просто так зашел, — промелькнула мысль, — дождь — всего лишь предлог. Он и так бы зашел… А зачем?»
Она вспомнила, что говорил Валентин об этом человеке, и ощутила страх, который навалился внезапно. Надо бежать. Но куда? Выход из дома перекрыт. Если кричать в доме, никто не услышит. Даже если выскочить во двор, Николай, конечно же, догонит, а если кричать там, то все соседи сидят по домам, а тут еще и дождь шумит. Хотя какие могут быть соседи! Максим разве что. Но он не прибежит на помощь, даже если и услышит ее предсмертные вопли.
Мужчина смотрел на нее внимательно, словно рассчитывая момент нападения. Но потом вздохнул.
— Зря я вас потревожил. Думал, постою на крылечке под навесом, пережду дождь.
Он повернулся, направился к выходу. С его одежды стекала вода. Николай посмотрел вокруг себя.
— Давайте хоть протру здесь.
— Не надо! — вскрикнула Марина. — Я сама.
Он снова кивнул, открыл дверь и вышел на крыльцо.
— Простите, — произнес он и немного прикрыл за собой дверь.
Но в щель было видно, как он снял с себя майку и начал ее отжимать над ступеньками. Марина видела его тело. Он обернулся и похоже, что смутился.
— Простите, — повторил он.
А она замерла, потому что увидела шрам на его груди. Он был короткий, но грубый — темнее, чем кожа вокруг шрама.
— Я знаю, что вы с Валентином учились вместе, — вдруг произнесла она. Не произнесла, а ляпнула первое, что пришло в голову, но надо было продолжать, чтобы не казаться совсем дурой, — в этом году двадцать лет окончания школы. Я хотела узнать, будут ли ваши одноклассники отмечать это событие. Хотела помочь с организацией…
И замолчала, потому что это была еще большая глупость — признаться в том, что она интересовалась прошлым своего мужа.
— Не надо никому ни в чем помогать, — посоветовал Николай, — они и так отмечают все подряд. Каждый день, наверное, отмечают. К тому же, если вы признаетесь, что жена Кублакова, — с вами никто говорить не будет. По крайней мере откровенно.
— Почему? А если вы позвоните?
— Мне это не надо. Я забыл то время. А если вас интересует что-то конкретное, то порасспрашивайте Вовку Половникова. Он очень разговорчивый товарищ.
Николай посмотрел на двор, на блестящую от капель воды траву.
— Поутих дождь-то, — улыбнулся он, но не Марине, а куда-то в сторону, — побегу я, может, успею, пока затишье.
И поспешил к калитке.
Лужина смотрела ему вслед, и ей казалось, что он, уходя, продолжает улыбаться, как будто он — всезнающий — смеется над ней, испуганной. И зачем он приходил? Только лишь для того, чтобы сказать о каком-то Вовке Половникове. Но ведь не она сама заговорила о его прошлом. И вообще, кто он такой, этот Вовка Половников? И что он может знать?