Зазвонил телефон, быстрые шаги хозяйки простучали мимо Евиной двери. «Господи, — подумала она, — хоть бы это был Торбен!»
Она присела на тахте, стиснув руки в мучительном ожидании. Может, это Эллен звонит — такое вполне может быть. Эллен беззастенчиво позволяет молодым людям тратиться на угощение; но, оказавшись в щекотливом положении, тут же звонит Еве, чтобы та немедленно прибежала в бар или в кафе и взяла на себя роль дуэньи. Эллен бережет свою добродетель как некую драгоценность — вроде королевского бриллианта под стеклом.
В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в комнату, окутанную красной мглой, вошла хозяйка.
— Ваш друг просит вас к телефону! — ехидно сообщила она.
— О, большое спасибо!
Еве захотелось обнять ее, обнять весь мир. Но вместо этого она просто спрыгнула с дивана а в одних чулках выбежала в скупо освещенный коридор — такая легкость была во всем теле, словно она летела по воздуху.
— Алло! — задыхаясь, проговорила она. Я уже думала, что ты вообще не позвонишь.
— Я должен был сначала уладить кое–какие дела. Как ты себя чувствуешь? Ты одна?
— Да, ты скоро будешь?
— Мне еще статью одну надо бы дописать. А ты, Ева, не можешь сюда прийти?
— Могу, — сказала она, не колеблясь, — а как мне тебя найти?
Уже один звук его голоса волновал ее точно так же, как если бы он прикоснулся к ней.
Он объяснил ей, как его найти, и она восторженно закивала, словно он мог ее видеть. Прежде он ни разу не предлагал ей прийти к нему в редакцию газеты, и сейчас она ощутила себя чем–то вроде законной невесты, а Торбен был не Торбен, а молодой человек, который пригласил ее к себе домой, чтобы познакомить с родителями.
Ева обернулась — за ее спиной, скрестив на груди руки, стояла хозяйка, на ее широком и бледном, как тесто, лице застыло выражение холодного любопытства.
— Не прекрасно разве быть молодой? — спросила она.
— Да, с готовностью согласилась Ева, стремясь торопливо прошмыгнуть мимо нее. Но хозяйка преградила ей дорогу.
— А ие староват он для вас? — продолжала она.
— Разве дело в возрасте? — весело ответила Ева и, изловчившись, проскользнула мимо хозяйки, а после мигом юркнула к себе в комнату — никакие колкости не могли сейчас ее ранить. Сейчас ей море по колено — пусть даже хозяйка выставит ее за дверь. Ничего, она найдет себе другое пристанище — сколько уютных тнездышек жаждут приютить их любовь.
Зеркало ванной все в пятнах, но Ева тщательно наводит перед ним красоту. Над белым воротничком платья высится прехорошенькое личико, и Ева думает: «До чего обидно — бывает, выглядишь отлично, а рядом, как вазло, никого». Сколько было таких вечеров, когда оны с Эллен уходили в город поразвлечься с тем же приятным чувством, какое владело Евой сейчас, но потом, в ярком свете огней, среди других девушек, Ева сразу как–то усыхала, бледнела, тускнела, так что никто ее даже ие замечал. Наверно, поэтому Эллен всегда зовет ее с собой. Красивые девушки часто заботятся о том, чтобы подружки ие могли их затмить.
Ева долго расчесывала волосы щеткой, пока они не затрещали, ве заблестели, и испытующе улыбнулась своему темному отражению в зеркале — улыбнулась жизни, обрушившейся на иее, как водопад, вместе со всеми уличными звуками, которых она до этои минуты даже не слышала; в сердце звенели фанфары, и победно шумела кровь. «Да, — мысленно ответила она хозяйке. Быть молодой — прекрасно!»
Она взглянула на часы. На них было чуть больше девяти.
Мягкий зеленый свет струился в кабинет, из типографии в доме напротив доносился глухой мерный стук, который, однако, не нарушал объявшей мир тишины.
Ева растерянно оглянулась вокруг — Торбен с улыбкой поймал ее взгляд. Он лежал, растянувшись на животе, и смотрел на нее.
— Ты уснула, — ласково сказал он и нежно провел пальцем по ее бровям. Ты спишь, как дитя. Даже дыхания не слышно.
— Надо было разбудить меня, — сказала Ева, — жалко попусту тратить время на сон.
Она плотно прижалась к нему, но уже не со страстью, а как–то застенчиво.
Он поцеловал ее в мочку уха.
— А я между тем дописал статью!
— Ой, можно мне ее прочитать?
Она приподнялась на диване. «Я буду первым читателем этой статьи!» — благоговейно подумала она.
— Само собой, читай, если хочешь. Только тема статьи не слишком–то занятна для молодой девушки.
Но Ева знала: Торбену приятно, что она читает все его статьи. Она не сомневалась, что его жена нисколько не интересуется его работой. Жены никогда не интересуются работой своих мужей. Евина мать тоже ведь не знает, как устроен внутри репродуктор.
Торбен склонился над своим письменным столом — Ева заметила, что ему необходимо постричься, и еще — что у него оторвалась кожаная нашлепка на локте («Он нуждается в женской заботе», — подумалось ей), а она принялась расчесывать волосы, придирчиво разглядывая свое лицо в карманном зеркальце.
Протянув ей несколько листков пожелтелой бумаги, Торбен закурил и присел на краю дивана. Пепел он стряхнул прямо на пол.
Статья была посвящена статистике самоубийств в Дании — оказывается, их случалось очень много, — и Торбен иронизировал над другой статьей, автор которой утверждал, будто повинно во всем государство всеобщего благоденствия: вроде бы по его вине все больше и больше становится самоубийств.
— Какая замечательная статья! Как это верно! — сказала Ева. Но почему ты вдруг написал о другом, не о литературе?
— А у нас в редакции всяк пишет обо всем.
Раздавив каблуком окурок, Торбен улыбнулся Еве:
— У нашего главного откроется язва желудка, если он вдруг заподозрит, что кто–то из штатных сотрудников устроил себе десятиминутную передышку.
Ева промолчала. Она увидела, что у Торбена не хватает одной пуговицы на рубашке — она ничего не могла с собой поделать, но такие вот мелочи с каждым днем все больше волновали ее.
— Ну как твоя жена, успокоилась чуть–чуть? — ивуверенио спросила Ева. Он же говорил ей, что жена вне себя, поэтому он должен сидеть дома и утешать ее. Ева представила себе рыдающее существо, в отчаянии заламывающее руки, и Торбена, нежно, как верный защитник, склонившегося к этой женщине, Торбена, обнимающего ее. Его жена!.. Интересно, любит ли она его?
— Да, — отвечал он, глядя куда–то в пространство. Надо признать, она ведет себя на редкость корректно. Но ведь ей нелегко.
В голосе его сквозила печаль.
— Скажи, а она не потребовала?..Ева осеклась, потому что закончить фразу можно было двояким способом — то ли спросить, не потребовала ли Ингер развода, а слово «развод» до сей поры в их беседах считалось запретным, то ли осведомиться, не велела ли она мужу перестать видеться с Евой.
Но Торбен избавил ее от сомнений, какой из двух вопросов задать.
— Нет, она ие потребовала развода, — раздумчиво проговорил он, словно обращаясь к самому себе, и чуть потише добавил: — Хоть, может, в этом случае я даже ве очень–то огорчился бы.
— Как так — не огорчился бы?
Сердце у Евы заколотилось быстро–быстро, и она с досадой почувствовала, как кровь приливает к щекам. Слава богу, что Торбен не глядит на нее. «Я скверный человек», сурово осудила она себя.
Рассмеявшись, Торбен повернулся к ней. Ласково потрепал ее по волосам.
— Ах ты маленькая притворщица, — сказал он, разве ты не желала бы, чтобы я тоже был свободен, как ты?
— Да, конечно, — отвечала она, не вторя, однако, его смеху. Только ты сам этого не желаешь. Ты хочешь, чтобы мы обе были при тебе.
Он испытующе посмотрел на нее и глубоко–глубоко заглянул ей в глаза — казалось, он засматривает ей в душу с необозримой высоты своих лет. Потом спросил, выделяя каждое слово:
— Будь ты моя жена и обнаружила бы вдруг мою измену — как бы ты себя повела?
— Само собой, вернула бы тебе свободу! — удивленно ответила она. А как же еще? Неужто я стала бы удерживать человека, который любит другую?
Он покачал головой, как великодушный учитель, услышавший от ученика неверный ответ.
— До чего же ты молода, чуть ли не с болью произнес он. — Ты, Ева, не знаешь жизни. Когда женщине уже под сорок, она должна держаться за свое. На карту поставлено даже нечто большее, чем любовь. На карту поставлена ее жизнь. И жизнь ее детей…
Он резко смолк, словно, заглянув к самому себе в душу, узрел там нечто столь сложное и неодолимов, что даже не мог о том поведать Еве.
— Вдобавок она любит меня, — сказал он каким–то безличным тоном, словно речь шла о погоде. — И мне ее очень жаль.
Ева опустила голову на его плечо и прижалась щекой к его щеке. Щетина на его небритом лице поцарапала ей кожу, пусть не слишком сильно, но все равно на глазах у нее выступили слезы.
— Я тоже люблю тебя, — прошептала она.
Он стиснул руками ее голову и поцеловал в губы.
— Тебя я жалеть не хочу, — твердо произнес он. — Жалость — злейший враг любви. Надеюсь, ты никогда не захочешь жалости.
— Ты прав, — сказала она. — Когда мне стало так жалко Торкиля, что я готова была зареветь, стоило ему только взглянуть на меня, мне просто пришлось с ним порвать.
— Дурак он, свинья! — напрямик брякнул Торбен. Выпустив Еву из объятий, он с горечью взглянул на нее: — Как могла ты позволить ему тронуть тебя?
Ева лукаво рассмеялась.
— А мне приятно, что ты ревнуешь, — сказала она. Я ведь тоже ревную тебя. К жене твоей. Хотя, понятно, это безумие.
— А… кругом одно безумие, — проговорил он и, растянувшись рядом с ней, спрятал лицо у нее на груди. Хорошо бы сбежать от всего этого, купить домик где–нибудь в глухой деревне, зажить простой, примитивной жизнью… Но, по крайней мере, — прошептал он ей в ухо, — мы с тобой еще больше сблизились за последнае дни, не так ли? Прежде я всегда скрывал от тебя мои заботы. Зря я это делал — должен же быть на свете хоть один–единственный человек, которому все можно открыть. Я никогда доселе не говорил об Ингер ни с кем — ты первая.
В душе у Евы все вдруг заглохло, застыло. «Раньше мне лучше было, — подумала она, раньше я счастливей была. Жена его словно бы не существовала для меня».