Скоро уже Копенгагев, сквозь окна вагона проникает сизая мгла. Что ему нужно от нее? И его ли это затея или дело рук той, другой, что сейчас они — в самом разгаре драмы — вдруг «отправились поразвлечься»? Что такое задумали против нее эти двое? Может, он хочет попытаться ее переубедить? Столько опасений разом нахлынуло на нее, что мысли заметались по кругу, ошалело вскидываясь, как перепуганные кони, когда вожжи выскользнули из рук кучера. Может, он развернет перед ней, веером расстелет свое обаяние? Грубо посягнет на самые сокровенные ее воспоминания? Грубо посягнет… Она вдруг увидела хирургический нож, опытной рукой вонзаемый в мягкий, трепетный мрак, где светлое пятнышко, ранимое как зеница ока, растет и ширится день ото дня. Ей стало страшно. Она невольно вся подалась вперед, словно бы желая защитить это крохотное зернышко света, и легонько тронула колено мужа.
— Торбен, глухо проговорила она, — следующая остановка наша.
Он воззрился на нее, словно на живое олицетворение всех бед, олицетворение некой неразрешимой задачи. Затем встал и неловкими от сна движениями начал натягивать на себя пальто. Казалось, весь нынешний день, и все сущее, даже вот это мгновение — отныне в его руках, и во взгляде его, когда он застегивал пальто, вдруг проступили нежность и доброта. Он сказал:
— Сейчас бы вкусненького чего–нибудь поесть!
Ее осенило вдруг: а ведь они сейчас будут есть и пить на деньги, что Торбен взял в долг для того самого дела. Но безотчетный страх по–прежнему не отпускал ее, он лишь перекинулся на другое. Что же будет с моим образованием, подумала Ингер, со всей моей жизнью? Дважды ведь ему не раздобыть таких денег.
Какая–то дама вдруг улыбнулась ей, и Ингер узнала в ней свою соседку, молодую женщину из соседнего дома. Она была с мужем, оба живо и непринужденно болтали, словно только что свиделись после ‘долгой разлуки. Странно, подумала Ингер, как это люди не боятся друг друга. А ведь надо бояться. Проходя мимо соседей, она любезно кивнула им, Досадуя, что Торбен, со свойственной ему неотесанностью, шагает впереди нее, тогда как тот, другой, учтиво и как–то совсем естественно пропустил вперед свою жену. Так или иначе, — Ингер отступила в сторону, пока Торбен предъявлял контролеру билеты, — его можно лишь пожалеть: он так рано лишился обоих родителей. У него совсем не осталось корней в роде. Была одна встреча с его сестрой и зятем, нестерпимо скучным, крикливым банковским служащим, но встреча эта оставила жуткий осадок; Торбен с детства завидовал сестре, а тут, не прошло и часа, как он начал ее ругать, так что та заплакала и сказала: «Жестокое у тебя сердце, мама тоже всегда это говорила!»
Жестокое сердце!..
Они шли по улице Вестербро, и на миг Ингер всей душой отдалась радости: так приятно вечером пройтись по городу! По уютному, теплому городу ее детства и юности, где каждый уголок, каждая «киношка», каждая площадь навевают воспоминания.
Было прохладно, ветер налетал коварными внезапными порывами.
Ингер хотела заговорить с мужем, хоть бы про погоду что–то сказать, но вдруг почувствовала, что слишком мала ростом, слишком мала для него, вдобавок в туфлях без каблуков. Высокий рост Торбена сильно смущал ее вначале, в ту пору, когда подобные мелочи еще значили так много. Как будто жизнь — всего лишь долгая прогулка, и муж должен быть только на полголовы выше жены. Этак пара смотрится лучше всего. А Ингер едва достает Торбену до плеча — надо бы надеть туфли на высоких каблуках, но в них так холодно. В юности у нее вечно зябли пальцы ног. А станешь постарше, и с какого–то дня ты уже не согласна мерзнуть — ради того лишь, чтобы казаться повыше. Интересно, какого роста та, другая женщина? Мысли Ингер птицами кружат вокруг этого загадочного силуэта и отлетают, словно ударившись о стенку. Наберись терпенья, осаживала она себя: скоро, как только Торбен захмелеет, он тебе наверняка все выложит. Кто–кто, а он не утерпит, уж это точно. Вот он шагает, наморщив лоб, погруженный в мрачные раздумья, а его замыслы, его расчеты на этот вечер (она ощущала это совершенно отчетливо} так и рвутся наружу, дрожа, словно ченец на ветру, сдерживаемый тоненькой тесемкой. Да, пожалуй, они с Торбеном не очень–то походят на супружескую пару, задумавшую поразвлечься,
Они вошли в ресторан, и не то официант, не то пикколо — одно из тех вечерних чудищ, что несут в этом мире некую таинственную, вполовину излишнюю, обязанность, — низко поклонился им и вперил взгляд в ее туфли.
Когда они сдали в гардероб пальто, Торбен, сразу оживившись, заулыбался и потер одну об другую узкие ладони. Затем он взял жену под руку, и вдвоем они вошли в просторный полупустой зал.
— Хочу бифштекс по–английски! — сказал он ей.
То были первые слова, произнесенные им за все время пути от Главного вокзала до площади Ратуши.
— Ты не забыла перед уходом протопить? ` Он бегло посмотрел на нее, оторвав взгляд от бифштекса. Чревоугодие мужа было ей противно, но что поделаешь — такой уж Торбен. Уминает мясо как человек, не евший несколько дней.
— Нет, не забыла, — отвечала она, — кто же еще это сделает, если не я?
Ингер слегка помешала ложкой спаржевый суп. Слишком уж он жирный. Уйма неприятных вкусовых ощущений нахлынула на нее, как только она взглянула на других посетителей, запятых поглощением пищи.
— Ну почему эже, неопределенно протянул Торбен, я и сам мог бы протопить, а не то — дети. И ничего бы с ними не случилось.
Ингер промолчала. Она замотила: он растерян, не знает, как справиться со случившимся. Он взвинчен и раздражен, смотрит так, что даже страшно заговорить с ним. Торбен всегда напускает на себя такой вид, когда сам боится чего–нибудь.
Она отхлебиула немного супа и огляделась вокруг. Уютно расположившись за столиками, посетители переговаривались друг с другом. С этого понедельника Ингер стало казаться, оудто жизнь всех прочих людей протекает спокойно, приятно, как поездка в удобном поезде, а стоит им встретиться с ней взглядом, и они поспешно отводят глаза, словно увидали калеку. Лицо ее лишено защитной маски. Оно ее выдает.
— Как здесь тепло, негромко заметила она и взглянула на свой полный бокал. Бутылка стояла в ведерке со льдом. Белое вино. Торбен осушил свой бокал, и официант изящным жестом снова наполнил его.
— Может, мне полегчает, если выпью вина…
Какой–то у нее тоненький, грустный голосок.
— Попробуй, сказал он чуть ли не с мольбой, бросив смущенный взгляд на нетронутый суп, — ты, правда, не в силах его одолеть?
— Правда, — сказала она. — Очень худо мне. Но это же всегда так бывает. Просто от раза до раза успеваешь позабыть.
Она отпила большой глоток вина и вздрогнула. Вино отдавало каким–то лекарством.
— Должно быть, это скоро пройдет? — вежливо поинтересовался он, словно справляясь у тетушки, не утихла ли у нее зубная боль.
— Я знаю, когда это случилось, — проговорила она.
— И я знаю.
Торбен произнес эти слова отрывисто, резким тоном; он тщательно выскреб тарелку и швырнул нож и вилку на стол, так что они уставились в разные стороны. До чего же дурные у него манеры, подумала Ингер, никогда мне к этому не привыкнуть. Что ж, хорошо хоть он вспомнил ту ночь после вечеринки, не отрицал ничего. Лишь минутным вниманием почтил он это мелкое происшествие — так приподнимают шляпу на улице при виде похоронной процессии.
Ярость охватила Ингер, от этого только и полегчало.
— Ты сказал, что любишь меня.
Он вздрогнул, будто от укуса, от тихого шипения змеи, и черты его исказила досада.
— Ничего тебе нельзя сказать — уж ты потом непременно мне все припомнишь. А память у тебя поистине слоновья — ничего не забываешь! С тобой будто вечно живешь в зале суда: что бы ты ни сказал, всё используют против тебя.
Ои театральным жестом взмахнул руками, и официант заспешил к их столику.
— Даме не понравился суп? — спросил он.
Ингер любезно улыбнулась ему.
— Суп прекрасный, — ответила она, — просто у меня нет аппетита.
— Не желают ли господа десерт?
— Ты хочешь десерт? — грубо рявкнул Торбен.
Странно все–таки, подумала Ингер, что муж, завсегдатай ресторанов, так и не научился держаться с официантами нейтрально, сохраняя в отношениях с ними естественную дистанцию. До чего же неприятио все это! Ингер холодно и твердо взглянула на официанта, увидела, как его изумленно вскинутые брови вновь опустились, и вот он уже снова обрел свою профессиональную невозмутимость. Что ж, теперь и впрямь придется заказать какой–нибудь десерт. Одним супом уже не отделаешься — никто не считается с ее беременностью, вдобавок невидимой глазу.
— Да, спасибо. — Она лучезарно улыбнулась Торбену. — Может быть, фрукты или что–нибудь в этом роде?
— Подайте нам два фруктовых блюда и полбутылки мадеры.
«И ради бога, уберитесь отсюда», — говорил взгляд мужа.
— Ну и ну, невольно пробормотала она, — тебе только дай в руки деньги…
Она выцила свой бокал, а остаток вина Торбен налил себе. Ингер немного приободрилась. Не иначе, вино подействовало. В зале появился оркестр, и музыканты принялись настраивать инструменты.
Торбен метнул в белую спину официанта последний сердитый взгляд, словно только этот человек и был причиной его раздражения. Потом задумчиво проговорил:
— Одно хорошо, когда твои денежные дела в расстройстве: если даже случится заказать лишнюю бутылку вина, роли это уже не играет.
Он осушил свой бокал, резко откинув назад голову, — так обычно полощут горло. Бритвенный порез на шее уже почти зажил.
Она не ответила. Так весь вечер может пройти в препирательствах из–за денег, да только бог знает, как горько думать о том, сколько денег, должно быть, он тратит на ту, другую, но об этом после. Глаза у Торбена покраснели, а движения стали вялыми и расслабленными. Мало–помалу он погружался в первый блаженный слой опьянения, но неизвестно, как ой себя поведет, когда допьет мадеру.