Онемевшее тело мало–помалу снова обретало подвижность. Торбен спокойно огляделся вокруг. Кроме него самого и официанта, в зале бара, формой напоминавшем кишку, не было ни души. У каждого мужчины всегда под боком официант или женщина, а подчас и оба одновременно. Милые кроткие создания, они связывают тебя с внешним миром, и он уже меньше гнетет тебя — жизнь становится сносной. Торбен прокашлялся, как бы проверяя голос. Потом бросил на стол две десятикроновые бумажки.
— Сдачу оставьте себе, — равнодушно сказал он, на миг возгордившись своей непривычной щедростью. А затем, смутно ощутив, что вновь обрел душевное равновесие, миновал вертящуюся дверь бара.
Небо надвигалось на улицы, неземным лазурным сиянием заполняло все вокруг, оставляя на губах вкус свежей пыльцы. Люди сновали туда–сюда, словно всполошившиеся инфузории в бутылке с пресной водой. Все до единого они были неотъемлемой частью этого светлого уличного пейзажа, лица их излучали добропорядочность и верность долгу. Утренние лица. А у Торбена лицо пылало, пылало нездоровым румянцем, и волна кислого воздуха обдала его холодом — будто холодный, недоуменный взгляд, взгляд
Ингер, его жены, осуждающе–мрачный. На часах в магазине игрушек — половина двенадцатого, восковые дети в витрине таращатся на него небесно–голубыми кукольными глазами, неуклюже вытянув руки с наброшенными на них легкими светло–голубыми и розовыми тканями. Торбен поспешно отвернулся и окинул взглядом площадь Хейбро, где темный воздух уже согревали теплые бронзовые тона. Слабый запах соленой воды проник в его ноздри. У повозок с фруктами шла бойкая торговля. Пробежала вприпрыжку девчушка с яблоком в руке. Коленки у нее голые, озябщие. Трогательные девчачьи коленки Сусанны, худые и острые под накрахмаленными юбчонками. Шершавые, исцарананные коленки Эрика, зеленые все лето напролет: возится парнишка на лужайке, так и не отмыть. Они с Эриком всегда купаются вместе. Нежность, смутная и щемящая, захлестнула сердце, и Торбен на миг остановился, уставившись на какое–то платье в витрине, силясь побороть нахлынувшие чувства. Не там оставил он свое семя: дети — в одном месте, возлюбленная — в другом. Мотается по жизни, как по грязной сточной канаве. А все могло быть по–другому, очень даже просто, не вздумай Ингер рыться в его мусорной корзине. В этом случае — Торбен зашагал дальще, засунув обе руки в карманы и наморщив лоб — ину, конечно, сердито подумал он, в этом случае мы оставили бы ребенка. А как же иначе? Он в этом не сомневался, что бы потом ни сказала Ингер. Ни для кого не новость: миром правит случай. Все люди рождаются слузайно, и, может, в эту минуту с полсотни особ женского пола мечутся по Копенгагену в поисках заветного «адреса». А если они его не найдут, в их чреве созреет несчастный плод, который, когда придет срок, превратится в человека. И так день за днем одно и то же. Такова жизнь — грязная штука.
А все же — тем временем Торбен добрался до площади Конгенс Нюторв, — а все же в этой жизни бывают просветы, истинно золотые мгновения. Вот он сейчас спешит на свидание. Сорок лет, и влюблен. Может, Ингер в любом случае решилась бы на аборт. Ведь для нее он скверный муж, дрянной человек, неудачник. Может, она правда хочет с ним развестись. Он мог бы жениться ва Еве, открыто любить ее, защищать. Мечты его вырвались из привычных границ, тонкой пеленой надежды украсив все, на чем бы ни остановился взгляд. Трепетно сияло солнце. Торбен прошел мимо статуй Хольберга и Эленшлегера — его так и подмывало дружески помахать им шляпой. Наверняка эти парни тоже не чурались радостей жизни.
Он вошел в кафе, своей импозантностью напоминавшее жанровую картину конца прошлого века. Усаживаясь за привычный столик, он–все же уловил краем сознания, Что часы на ратуше пробили двенадцать. Оглядевшись, почувствовал себя в безопасности. Хоть и сам толком не знал, что же ему угрожало. Благовоспитанные клиенты сидели, закрывшись газетами, и читали. И такие же благовоспитанные у них семьи, где царят мир и лад: Все эти господа занимают солидные, ответственные посты, с каких никто не властен их уволить, днем господа на службе, а по ночам спят. Только раз_в их жизни ворвались бури и потрясения, но, промчавшись, оставили им опыт и здравый смысл. А бури и потрясения, неизменно присутствующие в мире, отправились дальше на поиски подходящих жертв.
«Но все они мертвецы, — с торжеством вдруг подумал Торбен, — а я жив». Да, он жив и не боится потрясений и бурь, и сердце его доступно и страху и любви, и ненависти, и состраданию.
Он заказал официанту пива. Часы показывали пять минут первого. Сердце его тревожно колотилось и руки дрожали, когда он решил закурить. Тут за окном он увидел Еву. Она помахала ему, а он подмигнул ей в ответ. И ему вдруг страстно захотелось поговорить с ней об Ингер.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Ева во всем открылась Эллен, и та, конечно, сказала, что любовь к женатому мужчине до добра не доведет. Словно бы любовь — какой–то зверек, способный ужалить и укусить, если вдруг зазеваешься, но он же станет ласково тереться о твои колени гладкой шерсткой, если правильно с ним обращаться, — вот что такое любовь для Эллен. А любовь Евы глупа и безрассудна. Эллен глядит на эту любовь своими красивыми, добрыми глазами, и на Еву глядит она и жаждет помочь ей сбросить эту любовь, как не в меру тесное платье. Но Ева вовсе не хочет с ней расставаться. Ей не терпелось лишь поведать о своей любви подруге, как это обычно делают молоденькие девушки. ы
Разговор состоялся в туалете — единственном прибежище конторщиц в рабочее время. Прежде девушки охотно болтали здесь о том о сем, о молодых людях и о любви, давали друг другу добрые, хоть подчас и не слишком 'мудрые советы, но все равно приятно было перекинуться двумя–тремя фразами, когда поправляешь у зеркала прическу или пудришь нос. Еве часто приходило в голову, что им с Эллен следовало бы поменяться — если не душой, то, по крайней мере, внешним обликом. За ослепительной внешностью Эллен скрывались сплошь благие, чинные мысли, упорядоченные, как ряды катушек, уложенных в швейную шкатулку. Будущее представлялось ей ровной, прямой дорогой, в конце которой ее поджидал кузен — талантливый ботаник, открывший кучу редких, диковинных растений и со временем обещавший стать профессором Высшей сельскохозяйственной школы. Голова его занята только этими странными цветками, да еще Эллен, на которой он хочет жениться. Каждое воскресенье он проводит в лоне ее семьи, изумляя ее младших братишек рассказами о своих «сорняках», как непочтительно называет их Эллен, а спросишь ее напрямик, любит ли она его, она скажет: конечно, люблю, но нет нужды торопиться с браком. Всю неделю напролет она развлекается с разными молодыми людьми, флиртует, танцует с ними, позволяет им тратиться на нее, и Ева — до того, как в ее жизнь вошел Торбен, часто сопровождала ее в рестораны, потому что Эллен раздражало, когда ухажеры начинали заглядывать ей в глаза и заговаривать с ней о любви.
В жизни Эллен было два якоря: ее кузен и учеба; многое дала бы Ева, чтобы быть такой, как она. Как гордились бы ею родители, а ей самой все женатые мужчины были бы безразличны, как фопарные столбы. Но, увы, Ева не такая, как Эллен. Влюбляются в нее лишь зануды вроде Торкиля, а серьезной учебы она страшилась всю жизнь — такой учебы, что обеспечила бы ее будущее, а на случай, если супруг не сможет ее содержать, дала бы ей материальный достаток. Нро этого сказочного монстра, то есть супруга, ей прожужжали уши с детства. В конце концов он стал представляться ей чудовищем, которое где–то подстерегает ее, преграждая путь к радостям жизни. Ради этого чудовища ей полагалось поступить в институт. Но она одолела лишь неполный курс средней школы, да еще полгода училась конторскому делу, и, стало быть, опасность, грозившая ей, вроде бы миновала. Никогда не мечтала она о замужестве — пока не встретила Торбена. «Ты совсем лишена чувства ответственности», — твердил ей отец. А мать говорила: «Современная молодежь живет так, словно молодость никогда не уходит». Жаль, что она одна у родителей, им бы надо побольше детей, но не виновата же Ева, что она у них единственная. Родители желают ей добра, но от этого одно только мучение — они вызывают у нее чувство вины. Эллен тоже желает ей добра — один Торбен, похоже, просто любит ‘ее, не задумываясь, хорошо это для нее или плохо. А бескорыстная любовь родителей и подруги, в сущности, для нее лишь тяжкий крест: любили бы лучше кого–нибудь другого. Того, кто заслуживает эту любовь. — Эллен жаждет все переделать по–своему, все исправить. Самое время, советует она, порвать с этим женатым олухом — пусть он печется о жене и детях и не лезет к доверчивым юным девушкам. «Мне жаль его жену, — сказала Эллен‚,она должна гладить его рубашки, когда он уходит забавляться с тобой, и в конце концов вся семья разорится, потому что он, надо думать, сорит деньгами, выводя тебя в свет».
— Возразить на это нечего. Но Еву уже не тянет в туалет, чтобы поболтать с подругой: ей ведь не объяснишь, что люди — не геометрические фигуры, вычерченные с помощью линейки и лекала, а сложные существа, — одновременно обуреваемые самыми разными чувствами, которые швыряют человека то туда, то сюда и неподвластны ему. Эллен хочет, чтобы все было, как прежде, чтобы Ева прислушалась к голосу разума. Она воображает, что пережитое пе оставляет следа в душе человека, как не оставляет следа гроза, обрушившаяся на лес. Родителям Евы очень нравится Эллен.
Но когда Ева увидела за окном кафе Торбена, ей вдруг стало невыносимо жаль Эллен, и мелькнула мысль: «Моя красавица подруга никогда не знала любви. Не знала счастья». Торбен сидит в кафе, ждет ее. Нынче он первым пришел сюда. И Ева позабыла все свои страхи, мучившие ее со времени их последней встречи, позабыла пустые часы мучительного ожидания, позабыла леденящую тень жены Торбена, грозно нависшую над их любовью.
«Надеюсь, Торбен снова стал самим собой», — подумала она, сама не зная, какой смысл она вкладывает в эти слова, ведь, в сущности, что это значит — «быть самим собой»?