— нелепая гордость эта бодро вышагивала в ее душе на дурацких деревянных ходулях. И втот самый миг, когда Торбен своим красивым ртом касался губ самой обыкновенной, недалекой девушки {ясно ведь, что это девушка из народа, что называется, здитя природы», из тех, что всегда представлялись Торбену бог знает почему такими романтичными), в тот самый миг, когда он прижимался к ней всем своим смуглым поджарым телом, она, Ингер, листала книгу Фрейда про психоанализ и читала в ней про власть подсознания над человеком, про буйство страстей за фасадом добропорядочной буржуазности.
Ингер нипочем не решилась бы на аборт, если бы так упорно не цеплялась за свою мечту о завершении образования. Если бы не эта, далекая, ис столь необходимая ей мечта, она, наверно, восприняла бы свою поздыюю беременность как божью благодать да еще и как средство вавсегда выдворить из их жизни другую женщину ш развеять надежды Торбена, что когда–нибудь ом будет свободен от семьи. А все же, может, аборт, когда имеешь дело с таким человеком, как Торбен, более верное средство? Не знает этого Ингер. Былое тонкое проникновение в движения его души, видимо, изменило ей. Зато она стала трезво оценивать самое себя. Ее бедой была неискренность натуры, не поддаЮЩщаАЯСЯ ни четкому определению, ни изгнанию, но все упорней и мучительней пронизывавшая и слова ее, ы дола. Вот этого–то и не терпел Торбен.
Она попробовала посмотреть на себя его глазами м поняла, отчего он отвернулся от нее в вепреодолимом раздражении. Ее тело увяло, состарилось, а с губ срываются сплошь ехидные, масмешливые слова, колкие, как булавки. Совсем ве те слова, что в долгие часы его отсутствия зреют у нее в душе. Слова, которые, словно бы по волшебству, все исправят и вернут ей его былую любовь, да только где отыщешь такие — нет в мире подобных слов. И словно пифия, она возвестила: «Нужен развод», в силу страшного своего свойства предвосхищать любое тайное его желание. С каким–то болезненным наслаждением рвется она растоптать свои собственные интересы.
Жертвенность эта дарит ей ни с чем ве сравнимое умиротворение, душевный покой, никаким иным способом не достижимый. Но, конечно, такое свойство ее поощряет в нем грубость, безжалостность — может, будь рядом © ним другая женщина, в возобладали бы в его сердце иные, более добрые чувства.
Ингер устала. Еще не выветрились в ее мозгу пары наркоза. Что вообще связывает людей? Страх. Каждый знает о другом такое, что лучше сохранить В тайне, но для этого надо не расставаться. Безжалостный вывод… Перед ней вдруг возник изящный, овеянный странной тайной, силуэт мужа. Будто воочию увидала она смуглое его тело, где мельчайшая впадина, мельчайшая тень, каждая складка были столь же знакомы ей, столь же привычны, как де ревья, тропинки и кочки в саду ее детства. «Я люблю его, — подумала она. — Я не хочу его потерять».
Она повернулась и нехотя взглянула на девушку, лежавшую на соседней кровати. Зачем только положили ее рядом с такой девицей, которая без зазрения совести разбивает чужие семьи, для которой беспомощный визг новорожденных — всего лишь неприятное воспоминание о пропахших мочой пеленках, развешанных на веревках в тесных комнатушках, где взрослой дочери негде развернуть свою потайную личную жизнь?
На тумбочке рядом с кроватью той девушки — букет нежных желтых роз. На тумбочке Ингер нет ничего — только стакан воды и поднос с какао. Когда родилась Сусанна, Торбен явился в родильный дом с букетом ров темно–багрового цвета. Он был так взволнован, что почти не мог говорить. Он даже не смел взять своего ребенка на руки. Но когда родился Эрик, тут уж Торбен подолгу качал его на руках и, прижимаясь губама к его пульсирующему родничку, все бормотал: «Сыночек мой, сыночек мой… Гляди, Ингер, правда, сн похож на меня?» Рожала Ингер легко. А сейчас она снова отвернулась лицом к стене, чтобы только не разговаривать с той девицей.
Вошла сиделка, убрала подносы.
— Ну как, понравился дамам ужин? — спросила она.
— О да, спасибо, благодарю вас. Большое спасибо, — сказала Ингер. И еще; — Простите, что я повервулась ко всем спиной, просто я очень устала.
А сама подумала: «Да, я так устала и так несчастна. Ни цветов у меня иет, ни ребенка, ни мужа, лишь какое–то плотское недоумение у меня внутри, потерянпость сердца, нервов и крови, видно, тело мое не хочет так вот просто — по чьей–то прихоти — снова вернуться в привычный ритм». Вот, значит, как это выглядит, — такого она еще ни разу не переживала.
День угасал, серый, пыльный свет наполнил комнату. «Ох, а как же печка? — вспомнилось Ингер. Как же огонь?.. Дети наверняка про него забудут». Но тут она уснула, со вкусом пепла во рту, стиснув руками кончик подушки.
Девушка с соседней кровати принялась вышивать крестом скатерть из светлого полотна. На руке у нее было гладкое обручальное кольцо, слишком большое для ее тонких пальцев: оно все время соскальзывало вниз. Наконец она сняла его, с удовлетворением оглядела и аккуратно положила рядом срозами.
Вошла сиделка, она зажгла свет и затянула шторы. Взглянула на светлые, влажные от пота волосы Ингер.
— Фру Якобсен! — Сиделка осторожно тронула ее плечо. Ваш муж пришел навестить вас.
— Проснитесь! — весело крикнула девушка–соседка.
— Проснитесь… проснитесь… — пробормотала Ингер, с трудом вырываясь из теплой пучины сна, ведь сейчас утро, детям пора в школу, а фру Хансен, само собой, опаздывает, как всегда. А у детей такой крепкий сон, в ресницы у них склеиваются за ночь. А на подушие у Эрика всегда остается маленькое влажное пятнышко — он чуть–чуть потеет во сне.
Но тут Ингер открыла глаза и растерянно протерла их.
— Ох, простите, — сказала она, — кажется, я уснула. Сиделка улыбнулась.
— Право, совершенно незачем вам извиняться. К вам пришел муж.
— Мой муж? Как это?.. — начала она. Хотела сказать: как это он узнал, что я здесь, но, должно быть, он позвонил домой, и дети все ему рассказали. Что ж, по крайней мере, хоть домой позвонил.
До последней минуты Ингер надеялась, что он вместе с ней поедет к врачу. «Но он по обыкновению струсил, — подумала она, — он совсем не понимает, что должна чувствовать я».
Она приподнялась на кровати, стараясь походить на женщину, радующуюся приходу мужа. Свое тело она ощущала сейчас как нечто чужеродное. Тело ее больше не подчинялось ей, и вдобавок ее раздражало, что девушка с соседней кровати отложила в сторону рукоделие и, опершись на локоть, во всю длину улеглась на бок, приготовившись, по всей видимости, слушать весь разговор супругов.
Ингер пригладила волосы, обеими руками откидывая их назад, и от души пожалела, что поспешила подстричься.
— А что, у вас нет гребешка? — спросила девушка. Пожалуйста, возьмите мой.
Ингер покачала головой, не отвечая соседке. Что вообще можно сказать человеку, готовому одолжить — тебе свой гребешок, а не то и зубную щетку?
Ей показалось, что прошла вечность. Застыв на месте, она уставилась на белую дверь, а в душе, как всегда, высоким пламенем вспыхнули обида и гнев, Шаги приблизились к двери, и сердце ев отчаянно застучало. Во всем доме, должно быть, отдавался его громкий стук.
И вот он вошел, и одного взгляда на его лицо было довольно, чтобы понять: он пришел к ней прямо от той, другой женщины. Стыда у него нет. В то самое время, когда она лежала на узкой кушетке в приемной врачаживодера, и дрожала от страха, и до последней мияуты ждала, что он чудом примчится туда и спасет ее, спасет их ребенка, в это самое время он сидел в кафе со своей любовницей, спокойно и ласково с ней беседовал и, уж верно, поведал ей обо всем.
По мертвенному блеску его глаз она видела, что ов в подпитии и что дурная совесть ослизлой змеей обвала его с головы до ног. Она забыла все, что хотела ему сказать, вабыла о своей мучительной нежности к нему и сочувствии. И когда он подошел к ее кровати, она откинулась назад и закрыла глаза.
— Тебе больно? — испуганно спросил он. — Ингер, скажи, что случилось?
Он присел на краешек ев кровати и неловко попытался взять ее руку. Она спрятала руки под одеяло и смерила его испытующим взглядом.
— Случалось всего лишь то, чего ты добивался, — сказала она. — Все в порядке. — Он покосился на девушку с соседней койки, которая прислушивалась к их разговору, и нервно заморгал крупными тяжелыми веками. И ничего ве сказал в ответ на ее укор.
— Да, во я же не думал… — Он прокашлялся, чтобы говорить более внятно. Я не думал, что ты нопадешь в больницу. Повимаешь, я позвонил врачу, ов сказал, что ты недавно ушла. И что все сделается само собой. Я страх как испугался, когда Сусанна еказала мне, что тебя увезли в больницу.
Ингер снова приподнялась на кровати, слегка отвернувшись от мужа. Его дыхание было ей неприятно.
— Наверно, так надо, — сухо ответила она. — Врачи предполагают, что всем известно, как это бывает. В любом случае сейчас все уже позади. Надо думать, ты рад?
Она прекрасно знала, что он нисколько не рад. Но онв не могла сдержать горечи. Даже лучше, если он рад. Значит, она сделала это для него. Но он никогда не знал, чего хочет — бледные призраки сомнений одолевали его всю жизнь.
— Не знаю, прошептал он. Нак жаль, что мы не одни.
— Мы никогда не бываем одни, отвечала Ингер и увядала, что на висках у него выступил пот. — А когда мы бываем одни, — уже сердито продолжала она, ты все равно только потеешь, потеешь… Стоит тебе взглямуть на меня, и тебя сразу прошибает пот. Наверно, я вужна тебе лишь для того, чтобы ты мог как следует юропотеть. ,
Он вытер лоб тыльной стороной ладони.
— Тут вет моей вины, — сказал ом.
Смутная жалость к нему охватила ве, но сильнее была жажда мести.
— Наверно, у меня это от переутомления… а вот ты не могла бы… Прошу тебя, оставь враждебность. Я же хочу с тобой помириться, но ты хоть чуточку мне помоги.
«Наконец–то и он страдает», подумала Ингер, и к простейшему гневу прибавилась мрачная радость. Он испугался, он отступил. Он уже не хочет развода. А Ингер никогда не расскажет ему, как сама она страшится разрыва. Радость ее расплылась — будто мокрое пятно на скатерти. Но сейчас ей нужно собрать все силы, чтобы скрыть свое ликование от него.