среди ранних путников ночи. Свободней, размашистей стал его шаг, и он еле сдержался — так захотелось ему вдруг, сдвинув на затылок шляпу, идти и насвистывать.
Перед ним расстилалась свобода, голая, простая свобода, казалось, ее можно взять и пощупать, будто предмет. Свобода приняла облик Евы, нежный и хрупкий: одно неловкое движение, и она скроется, растворится в трепетных волнах бытия и покинет его — навсегда обречет на жизнь беспощадную, жесткую и корявую, гнетущую и уродливую. Мысль о свободе и независимости занимала Торбена чуть ли не всю жизнь, много раз рассматривал он эту мечту со всех сторон, так и сяк, и в конце концов сам перестал понимать, зачем он носится с ней. Мечта обратилась в упрямое пассивное сопротивление любому принуждению, в почти что болезненную боязнь человеческих связей, в беспричинный разрыв со старыми друзьями, в отказ от условленных встреч, в бунт против традиций и, наконец, в яростное неприятие любых требований с чьей бы то ни было стороны.
Он вошел в подъезд дома, где располагался пансионат, и, преисполненный радостного ожидания, с наслаждением вдохнул стоявший здесь особый аромат многолюдья и целительной анонимности, безответственности и легкомыслия. Он и здесь успел немного напортить. Вмешался в повседневную жизнь Евы за рамками их любви, и хоть он, по счастью, не слишком ей навредил, все же это была с его стороны глупость. «Аппендицит», — напомнил он себе, очень удобная болезнь, Должно быть, первое, что приходит на ум человеку, раз уж Сусанна, без его отцовских откровений, сама додумалась до этого. Только бы не прочитала она то самое пресловутое письмо. Зачем только Ингер оставила его в сумке. Но сейчас надо успокоить Еву да постараться не затягивать этот разговор.
Ее лицо воссияло в густом мраке прихожей, будто светильник под матовым колпаком. Синий купальный халат, накинутый на прозрачную ночную рубашку, был распахнут.
Приложив палец к губам, она пропустила Торбена вперед и, войдя вслед за ним в комнату, осторожно прикрыла дверь — чтобы не щелкнул замок. В комнате горела громоздкая люстра, похожая на паука, шторы были опущены. Торбен пожалел, что не видно багрового отблеска световой рекламы. Он снял шляпу и пальто, а Ева тем временем заперла дверь, повернувшись к нему узкой, печальной спиной. «Да, подумал он, — здесь требуется осторожность». Снова бурно заколотилось сердце, но теперь уже не столько от страстных надежд, сколько под влиянием смутного страха. Вожделение стыдливой зверушкой забилось в самый отдаленный уголок души.
Ева стояла перед ним, не зная, с чего начать, бледная, с заплаканными глазами. В задумчивости завязала она нетугим бантом пояс на купальном халате. Чутье подсказывало Торбену, что сейчас он не должен к ней прикасаться. Он сел на диван и весело улыбнулся ей.
— Ну как, выспалась’ — ласково спросил он, взглянув на диван, где была постлана постель, хранившая запах теплого девичьего тела. Ева кивнула.
— Я пыталась заснуть, — сказала она, но не могла. Страшный был день…
Опустившись на край постели, она постучала пальцем по своим крупным ровным зубам.
— Я все обдумала, — напрямик начала она, — и не знаю, что же мне теперь делать. Не знаю, что сказать заведующему конторой.
— Может, вместе придумаем — какое–нибудь приемлемое оправдание? — Торбен подавил зевоту: хоть бы она этого не заметила. Бросишь камень в воду, от него пойдут круги, и самый крайний, самый зыбкий, еле виден: то же и заботы Евы для Торбена что этот зыбкий кружок. Тот камень — убийство нерожденного ребенка. Но что поделаешь, все в мире взаимосвязано. Может, сейчас, в эту минуту, на улице Эстербро, а не то на улице Амагер, неизвестный человек совершит неизвестный поступок, который отзовется на буднях Торбена — пусть сам он никогда даже не узнает причины. Это заставит Торбена сделать то, чего в ином случае он не стал бы делать, а его поступки в свой черед отзовутся на судьбах других людей, вторгаясь в их жизнь, навязывая им тот или иной выбор, существенный или не етоль важный, — и так весь век напролет.
— Например?
Откинув со лба прядь длинных темных волос, Ева внезапно смерила его настороженным взглядом. — — Вообще–то ты могла вернуться на службу, — неуверенно протянул он, и двух часов не было, когда мы расстались… Так оно лучше было бы, — добавил он, видя, что она молчит.
Она откинулась на спину и устало свесила руку с тахты. Купальный халат чуть–чуть распахнулся, и Торбен увидел нежную округлость ее груди.
— Торбен, — печально проговорила она, подняв глаза к потолку, — кажется, тебе только одно нужно от меня. А в остальном — ты нисколько мной не интересуешься. Словно ты не взаправду в меня влюблен, хотя, может, и влюблен, но…
Ева растерянно взглянула на него. Ёе голова покоилась на темной, с рыжеватым отливом, подушке волос, и мощно веяло от нее травой, весной… и неожиданной остраненностью.
— ..но столько всего у тебя в жизни в стороне от меня. Заботы, неизвестные мне, и неизвестные люди, а я так тоскую по тебе, когда тебя нет со мной. Знаю, ты женат и все такое прочее, но я‑то из–за этого так одинока. А вначале ведь по–другому все было. И вообще — это же ты придумал, чтобы я не возвращалась в контору, а теперь я потеряю работу, которую раздобыл мне отец, и, конечно, он скажет, чтобы я съехала с этой квартиры и вернулась домой. Значит, нам больше негде будет встречаться.
Она повернулась на бок и разрыдалась, спрятав лицо в скрещенных руках. «Совсем дитя», — с грустью подумал он. Он не знал, что ей ответить. Наверно, она права. Казалось, он следит за ней откуда–то издалека, и его поразило своей странностью открытие, что ее боль не волнует его по–настоящему. Ева лежала на перине, как–то неестественно вывернув ногу, словно вывихнутую. Хоть бы она наконец выпрямила ее… Ева выбралась из густой гривы волос и напряженно взглянула на Торбена, словно ожидая немедленного спасительного ответа. Он торопливо потупил взгляд.
— «Даже небо не подарит нам встречи», — пробормотал он.
Ева рукавом вытерла слезы.
— Что это значит? — устало спросила она.
— Просто строка из стихотворения, — пояснил он. Я пишу рецензию на стихи этого сборника. Кстати, отличные стихи.
Он подошел к дивану и присел рядом с Евой. Стиснул ладонями ее лицо и долго смотрел на нее задумчивым, скорбным взглядом.
— Да, сказал он наконец, — тяжелый выдался у тебя день, и все понапрасну. Когда я пришел к жене, операция была уже позади. Все в порядке.
Он поцеловал ее синеватые веки, теплые припухшие губы. Внезапно его вновь захлестнул могучий прилив желания, и он страстно привлек к себе ее хрупкое, безвольно поникшее тело. «Она должна быть моей», — подумал он.
— Ева, — зашептал он ей в ухо, — поверь, я люблю тебя. И я тоскую, когда тебя нет со мной. Десять лет жизни отдал бы я за право всегда быть с тобой, но мы же должны смириться с тем, что это нельзя, так ведь?
У него закружилась голова. Стол, стул, диван расплылись в очертаниях, словно растворились во мраке.
Стены, сотрясаясь, наползали одна на другую. Желание острой стрелой пронзило тело Торбена, задрожали колени. Он схватил перину и лег к Еве.
— Ева, — хрипло зашептал он, за любовь надо платить. Все расплачиваются за любовь. Я тоже принес жертву ради нашей любви, принес в жертву ребенка…
В ужасе он вдруг смолк и мигом, словно обжегшись, выпустил ее из объятий. Его буйное желание гасло в мелких мучительных судорогах, как у юнца в переходной поре, внезапно проснувшегося ночью на своей узкой койке. Такого никогда еще не случалось с ним. Ни с Ингер, ни с какой другой женщиной. И первая его паническая мысль была — спрятаться от Евы, скрыть от нее это мелкое постыдное происшествие.
‚ Сидя на краю кровати, он уставился в пространство пустыми глазами. Ева протянула к нему руки, но затем медленно опустила их, смиряя разочарование, как верная супруга, привыкшая к загадочным капризам мужа. Глаза ее блестели, будто у куклы.
— Какого ребенка? — спросила она.
Странно низким голосом вдруг заговорила она.
— А того, что ты так хотела от меня родить, — холодно отвечал он: главное теперь — отвлечь ее мысли любой ценой.
Она не ответила, и тишина, повисшая между ними, вдруг раздулась, налилась мраком, затаила угрозу, какую оба рады были бы отвести, угрозу, зревшую естественно и неотступно, как в недрах светлого дня вызревает ночь. Он не знал, чувствует ли она это, и не смел на нее смотреть. «Все. Конец», — только и подумал он. Где–то капало из крана, но стук капель то учащался, словно бы по капризу, то неожиданно замирал. Торбен страдальчески оглядел стол с его уродливыми ножками — будто лапы кладбищенского пса, кресла, потраченные молью, и портрет дряхлого короля верхом на коне. Нелепые немые свидетели неслыханного позора. Он вяло повернулся к Еве лицом. Темные ресницы ее чутко вздрагивали над нежной линией щек, как крылышки диковинной бабочки. Под ними поблескивали слезы. .
— Торбен, с отчаянием в голосе проговорила она, — боюсь, у меня никогда не будет детей.
— Почему? — машинально отозвался он. И подумал: «Скорей бы отсюда уйти»,
— Да потому, что мине ни в чем иет везенья. Не сумела поступить в гимназию. Учеба меня ие прельщает. И молодые люди меня мало интересуют. Красавицей меня ие назовешь, А теперь, когда мне наконец открылась любовь, я не в силах ее удержать. Должно быть, оттого, что ты что–то скрываешь от меня.
— Да, — равнодушно подтвердил он. Если любовная связь длится хотя бы неделю, любовники пепременно должны что–то друг от друга скрывать.
Ни к чему ему ее воспоминания. Он же ни разу не расспрашивал ее о прошлом. Просто любил ее — такую, какая она есть. Она коленками касалась его спины, и это прикосновение волновало и жгло. Быстро поднявшись с дивана, он погасил окурок в безобразной картонной пепельнице. «Пейте пиво марки Туборг» — гласил отпечатанный на ее донце благодушный призыв. Чтобы выиграть время — вдобавок и свет люстры те перь и вправду его смущал, — он повернул выключатель и поднял штору. Розовая ночь тихо вплыла в комнату, как вплывает в душу отрадная дума. И будто сквозь ватное одеяло донеслось до него ее глухое признание: