— Я тоже скрыла кое–что от тебя. Думала: забеременею — уж тогда–то ты обязательно на мне женишься.
От удивления он разинул рот. Не находил слов. «Старый дурак, — сказал он себе, а ты что вообразил? Она такая же, как все»…
Он уставился в темный угол, тде сидела она, но различал лишь белое пятно лица, обрамленного колеблющимися тенями. — - Ты начиталась романов, сухо ответил он. Я бы сразу предложил тебе сделать аборт. А уж если бы ты отказалась — тут уж я предпочел бы откупиться: все дешевле женитьбы.
«Подлец», подумал он чуть ли не с облегчением, зато он, что называется, задал ей задачу на предмет размышления, отплатил ей равной монетой. У него вдруг мучительно пересохло горло.
Какое–то движение в темном углу… Ева встала, вплотную подошла к нему, соблазнительно юная, но ее волнующее присутствие было для него лишь мягким, печальным напоминанием о безвозвратно утраченной близости. Она робко провела рукой по его волосам.
— Зря я это сказала, тихо проговорила она. Ничего такого я не думала,
Его злость сразу погасла, как гаснет инои раз шипящая змейка огня.
— Я тоже не думаю того, что сказал, — ответил он. Но теперь я должен идти. У меня воз работы.
Собственный голос странно отдавался у него в ушах, но сейчас вправду надо скорей бежать, пока его вновь не захлестнула волна вожделения. Нока оп не вгляделся в ее юное личико со строгими целомудренными бровями, восточными скулами и обиженным, припухшим от простуды ртом.
Ева туго затянула на себе халат, молча подошла к выключателю и зажгла свет. Она была бледна, как летнее яблочко. Босиком прошелестела она назад к дивану, а он торопливо облачился в пальто и шляпу.
— Завтра позвоню, трусливо пообещал он. А ты непременно сходи на службу, пожалуй, это самый разумный выход. Скажешь, что тебе стало дурно и пришлось пойти домой.
` «Говори, что хочешь, — подумал он, — только бы мне сейчас от тебя сбежать!»
` Она вскинула к нему лицо, и у самых сладостночувственных губ ее он заметил новую, незнакомую прежде морщинку, что–то страдальческое, напомнившее ему Ингер, отчего Ева вдруг показалась ему много старше своих лет. Он торопливо поцеловал ее.
— Прощай, — сказал он.
— Прощай, Торбен. Ока плотно сжала холодные губы, а когда он приоткрыл дверь, тихо проговорила: — Зачем только я тебя встретила. ` Он не ответил — просто бежал от нее, промчавшись по темному коридору, как призрак, как чудище в чужом кошмарном сне, и, миновав входную дверь квартиры, торопливо сбежал вниз по лестнице, на которую никогда уже больше не ступит его нога.
Ночь хлестала его по лицу, как ветви деревьев в густой чаще леса. Прохожие наперебой толкали его. Звезды и световые рекламы одинаково ослепляли жестким и резким светом. Торбен кинулся в ближайший бар и уселся у стойки. Бармен, со своей неизменной тряпкой, как раз вытирал прилавок. В его взгляде Торбену почудилось смутное сочувствие.
— Виски, — попросил он.
Язык его, казалось, распух и вдвое увеличился в объеме. Он снял шляпу. Мало–помалу сердце успокоилось. Сильное у него сердце. Как ни в чем не бывало оправилось оно от раабитой мечты, мечты о несбыточном счастье. «Я бы нипочем не порвал с ней, — думал он, нипочем не бросил бы ее. Все как–то случилось само собой. Есть ведь такое, над чем ты не властен». Да, зачем только она его встретила… Он останется в ее памяти этакой мрачной фигурой, олицетворением скорбного опыта: «Нет уж, спасибо, слышать не хочу иро женатых мужчин!» — и это уже навсегда. Долой, мол, всех этих пожилых, подозрительных женатиков и папаш, с их пошлой, тщеславной мечтой о юных девочках, будто бы рвущихся родить им ребенка!
— Еще виски дайте! — попросил он, и его неизъяснимое горе словно кануло куда–то на миг. — Дети есть у вас? — спросил он бармена.
— Да. Трое. Три сына. А что?
— Ничего, я просто так спросил. Вам бы еше девочку заиметь. Девочки — просто прелесть.
— Торбен успокаивающе подмигнул бармену, всем туловищем перегнувшемуся через прилавок.
— Да, — доверительно начал тот, вы правы, только жена боится. Не выдержит, говорит, если у`нас снова родится мальчик. Будто это такая уж беда.
Торбен не ответил. Он расплатился за виски и, надевая шляпу, увидел в зеркале свое отражение за рядом бутылок, окруженных каким–то свинцовым мерцанием. Что–то изменилось нынче в его облике. — —_
— …Будьте здоровы, сказал он и, выйдя на улицу, сразу скрылся из глаз бармена. . «Ну что, довольна ты теперь?» — мысленно спросил он Ингер, которая вновь, привычно, как подобает жене, внедрилась в его жизненную колею — так тело человека заполняет пустой костюм. Она удобно расноложилась в ней, как наседка в своем курятнике, невыносимо чуткая, всепонимающая, всепрощающая. И в сердце его оборвалась струна, угасла ‘мечта, надежда и боль. Жизнь его оскудеет, но жить станет проще. Что ж, вероятно (он вошел в редакционное здание и поднялся в свой кабинет, залитый зеленым мертвенным светом), в этой жизни его еще раз–другой потянет к другому миру, миру юности, страсти, но ему там не удержаться, — нет у него в том мире прописки. : От Вы - ‘Торбен взглянул на часы. Стрелка стоит на цифре «три». Поздняя ночь — и поздние волнения. Он лег на диван, прислушиваясь к грохоту печатного станк: торый бодро стучал, как неукротимое человеческое с коце. Глаза его закрылись, натужно сведенные серд. мало–помалу обмякли. мышь Девичье лицо, бледное, как летнее яблоко, не спешащее оторваться от ветки, неожиданно вплыло в его сознание и заняло там свое место, но сон умелой рукой оборвал нить его мыслей. у
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Прошел месяц. Настало лето, хоть Ева этого и не заметила. Солнце жгло, царапало кожу, и Ева всюду, где только можно, искала тень. И все так же ходила в коричневом платье, на котором Торбен в былые дни всегда застегивал верхнюю пуговицу.
— Забудь его, — сказала Эллен, это же противоестественно, что ты никак его не забудешь.
— А Ева и рада бы его забыть, но память, ее злейший враг, восстала против нее, всегда готовая ее предать, где и когда угодно, хоть Ева со временем и перестала бродить, как бесприютный призрак, по всем тем местам, где некогда. они бывали вместе. Каждое его слово, каждый жест, любая беглая тень, скользнувшая по его лицу, все это жило в ней, как тайный недуг, невидимый для других, не ведомый никому. Каждое новое утро было для нее смертной бездной, в которую она падала, беззащитная, словно с другой планеты. И не смолкала никак резкая боль в желудке, и Ева ничего не могла есть.
— Хоть бы кусочек булочки скушали, — ласково предлагала хозяйка. Подкрепитесь, милая, чашечкой кофе.
Ева глядела на нее с завистью: прямые, блеклые волосы, темные морщины на лице… Хозяйка надежно защищена годами и некрасивостью от самого страшного из всех недугов. Ева хорошо помнила тот вечер, когда хозяйка сказала ей:
— Разве не чудесно быть молодой?
Ева сжала ноздри, вытянула губы трубочкой.
— Нет аппетита, — сказала она. — Наверное, у меня просто малокровие или что–то в этом роде.
Послушавшись совета подруги, она не вернулась в родительский дом…
— Живи, как привыкла жить, говорила ей Эляен. Живи так, словно ничего не случилось. А если вернешься домой, мамаша твоя сразу поймет, — что–то не заладилось у тебя, и начнет тебя расспрашивать. Может, ты все ей и выложишь. И тогда родители станут обращаться с тобой как с больной. Так никогда конца этому не будет.
Должно быть, Эллен права. Она переговорила с заведующим конторой, и Еву не уволили. Теперь она работает еще лучше прежнего. Всегда приходит на службу до начала рабочего дня и болтает с уборщицей, которая, ззкончив уборку, меняет черный халат на нарядный светлый летний плащ.
— Мне подарил его зять, с гордостью сообщила жеящина.
Ева спросила; а что, счастливый брак у ее дочери? Вообще–то ей безразлично, как этой дочери живется в браке. Она просто произнесла слово «брак», как произнесла бы слово «Африка», если бы туда уехал Торбен, чтобы никогда больше не вернуться назад. «Брак!» — виовь и виовь повторяла она это слово, и жуткая, непонятная последняя ее ночь с Торбеном в который раз заполонила ее сознание, как бескрайний черный океан, из которого ей никогда не выплыть.
— Хоть бы один–единствениый раз еще увидеть его! — твердила она подруге. Я должна узнать, отчего за одну неделю он так переменился ко ине.
— О Господи, — отвечала Эллен, с таким выражением лица, словно сама иного раз переживала нечто подобное, всегда–то люди хотят встретиться с любимыми в последний раз и выяснить, что к чему. Все хотят узнать правду, думают, что тогда обретут покой. Ну а если в том правда, что ты ему надоела, что невыносимо усложнилась его жизнь и он предпочел тебе жену, — ты, узнав это, только расстроишься еще больше.
Ева умолкала и согласно улыбалась пустой улыбкой, но в душе знала, что Эллен не права, только вот не могла она облечь свою мысль в слова. Она знала: случилось что–то непредвиденное и страшное, и Торбен наверняка тоже неприкаянный бродит в этом мире, мечтая увидеть Еву в последний раз и все ей объяснить.
Но вот однажды Эллен встретила Торкиля и вдвоем они зашли в погребок, и Торкиль все время говорил только о Рве и признался Эллен, что оп так и не оправился от того страшного утра, когда получил ее длинное прощальное письмо. На другой день в конторе Эллен поведала обо всем этом Еве и, как всегда, преисполненная добрых намерений, посоветовала подруге вновь подружиться с Торкилем. «Они же знает, что ты его больше не любишь, — сказала она. И он не станет требовать от тебя любви. Просто ои будет рад хоть изредка видеть тебя, хоть изредка куда–нибудь с тобой сходить. А ты так одинока. Гебе ведь тоже полезно видеться с человеком, который так горячо тебя любит. И вообще, Торкиль молод и холост, впереди у него хорошее будущее. И вдобавок он сам пережил ту же беду, что нынче переживаешь ты».
Ход мыслей Эллен прослеживался ясно, отчетливо, без сокрытий: Торкиль должеи стать для Евы тем же, чем ботаник–кузен был для Эллен. Человеком, за которого когда–нибудь выйдешь замуж, но в юности можно развлекаться с другими. А все же пусть где–то ждет тебя верная душа.