Ева с облегчением убедилась, что Торкиль остался один за столиком, а Эллен танцует с Акселем. Хоть бы скорей кончился этот разговор.
— Она была беременна.
Странно прозвучали эти слова, как будто Торбен произнес их на каком–то чужом языке, и Еве трудно перевести их на датский. Где–то глубоко внутри, в сокровенных тайниках ее души, вновь закопошилась прежняя ревность, будто рыба, лениво шевельнувшаяся на дне, далеко–далеко под светлым зеркалом моря. Вот, стало быть, о каком ребенке он говорил ей в ту самую, последнюю ночь.
— Что значит — «была»? — спросила она под влиянием внезапного страха. Она видела, что Торбен не спускает с нее глаз.
— Беременности уже нет. Она сделала аборт.
Торбену стало легче оттого, что он выговорил эти слова. Он должен был их сказать. Затем и искал он ее, чтобы сказать ей эти слова, больше ведь никому не мог он их сказать. Его боль вышла на свет дня, обрела четкие очертания, и слабая тень ее скользнула по лицу Евы. Он бережно, чуть ли не благодарно, накрыл своей ладонью ее руку и легонько пожал ее,
Ева почувствовала, что бледнеет.
— Неужто… я хочу знать… неужто это из–за меня? — в ужасе спросила она.
Он выпустил ее руку и на миг смерил ее грустным, вдумчивым взглядом. Сейчас она больше, чем когда бы то ни было раньше, напоминала ему Сусанлу, дочку, само собой, не чертами лица, а тем запасом юности, покоя, ранимости, к какому боязно прикасаться, как нельзя тревожить юную душу. Вожделение его погасло, но всем сердцем, всеми фибрами души он желал ей счастья.
— Нет, сказал он, просто ей не повезло. Да и в любом случае пришлось бы сделать аборт. Мы давно решили ограничиться двумя детьми. .
На его верхней губе проступили бусинки пота. Может, ему нелегко было рассказать ей–все это; подумала Ева.
Он улыбался ей теплой, нежной улыбкой, и она поняла: если только он сеичас скажет, что любит ее, она не устоит. Мимо их столика снова протанцевала Эллен, она что–то, смеясь, прокричала подруге, но ее слова потонули в шуме голосов.
— Скажи, это правда — что ты тогда мине сказала — будто ты хотела родить ребенка, чтобы женить меня на себе? — спросил он.
— Нет, конечно, — сказала она, я потому хотела родить, что любила тебя.
Странно, что он спросил об этом, не все ли теперь равно. Ева задумалась над этим, потом сказала:
— Я бы ни за что не сделала аборт. Я бы побоялась, что больше не смогу родить.
Торбен ласково подмигнул ей.
— Придет время — будет у тебя ребенок, скааал он. От твоего сверстника, который сможет на тебе жениться.
Она ответила ему невольной улыбкой.
— Не очень–то хочется замуж, как вспомнишь твой пример, сказала она.
— Знаешь, я написал статью о браке, — взволнованно вачал он. Я непременно тебе ее пришлю. Я сравниваю в ней супружество с тюрьмой, где узник не ведает, когда надзиратель сквозь дырочку в двери наблюдает за нии. И муж и жена — каждый из них в одно в то же время и узник и надзиратель, и каждый следит за малейшим жестом другого. Под конец хочешь только одного: уйти от этого недремлющего ока — не важно как, не важно куда — понимаешь? И всякий раз, когда удастся сбежать куда–нибудь, потом уже легче терпеть. Даже тоскуешь по тому недремлюпему оху, да и сам не хочешь дать свободу жеве.
Ева внимательно глядела на Торбена, не понимая ето слов да и не интересуясь ими.
— Теперь я знаю, как ты держишься с другими, когла меня нет с тобой, — сказала она удивленно.
— Что это значит? — спросил он, слегка досадуя, что она ето прервала.
— Просто ты забыл, что я здесь, с тобой. Ты словно с посторонним разговаривал. Не правда разве?
— Правда, сам тому удивившись, согласился он. Ты верно подметила: я забыл, что я с тобой говорю.
Она встала и аккуратно вдвинула иресло под столик.
— Все дело в том, просто сказала она, что мы болыше не любим друг друта. .
— Да, ответил он, не глядя на нее, — мы оольше не любим друг друга.
Она еще задержалась чуть–чуть у его столика, слегка пританцовывая в такт музыке, обыкновенная девушка, мелкая пташка в потайной брачной игре, не знающей ни побежденных, ни победителей. Теперь он лучше прежнего знал жизнь, ее строгие, беспощадные правила, ее опасные искусы и границы, какие никому не дано безнаказанно преступить. Он взглянул на часы. Ингер ждет его к ужину. Всего лить через час он будет сидеть рядом с ней за накрытым столом, спокойно и равнодушно глядя на вышитые голубые салфетки, призванные напомнить ему молодость, юный затылок Ингер под светлыми волосами, ее прелестную головку, изящно склонявшуюся над шитьем в те далекие годы их счастья.
Она расскажет ему, сколько заплатила за мясо и как смешно разговаривал с ней газовщик, он же станет отвечать ей рассеянно и раздраженно, разве что с детьми затеет более оживленный разговор, чем обычно. А потом, собрав все силы души, она скажет ему, как понравилась ей его последняя статья, а уж когда дети лягут спать, ему непременно придется выслушать отчет о том, какие шаги она предприняла, чтобы записаться в университет, и что она думает делать потом, когда его закончит. И все это время, за спокойными их словами, коварно подстерегая их, будет прятаться боль, иевысказанная и неисцеленная — боль от того, что они стареют, что отныне с их взаимных обид и взаимной любви сорвана завеса тайны, и оба они снова изо всех сил примутся латать этот поврежденный покров, словно преступники, уничтожающие следы преступления. Да, любовь — это труд, как когда–то сказала Ингер, и в этом тоже она оказалась права.
Ева пригладила волосы. Ей хотелось что–то сказать Торбену, может, просто «прощай»?
А Торбен внезапно ссутулился, и Ева недоумевала, отчего лицо его вдруг исказилось такой странной гримасой. —
— Все же мы были с тобой счастливы, — нерешительно проговорила она. —
— Счастье — опасная штука, отозвался он, может, самому` себе так сказал.
— Прощай, Торбен. Ева смущенно протянула ему руку.
— Прощай, ква.
Они пожал ей руку, силясь улыбнуться. «Всякая разлука — поражение», — подумал он с грустью. Но тут он вдруг почувствовал голод, и его нотянуло домой, к накрытому столу, к ужину. Да и, честно говоря, хочется знать, что скажет о его последней статье Ингер. В первый раз за этот последний год он с удовольствием работал над статьей.
Торкиль мрачно взглянул на Еву.
— Ну что, помирились?
— Нет. Между нами все кончено.
Ева нервно рассмеялась и кончиками пальцев разгладила волосы.
— Станцуем? — спросила она.
Счастье зажглось в глазах Торкиля, и он так стремительно встал, что чуть–чуть не сорвал со стола скатерть вместе со всеми приборами. :
— Ах ты недотепа, — рассмеялась Ева и прижалась щекой к его плечу, когда они протанцевали мимо столика, где сидел Торбен. Хорошо бы Торбен поскорее ушел. Ей было жаль его.
— У него такой вид, словно он страдает несварением желудка, — проговорил Торкиль.
— У него горе, он потерял ребенка, сказала Ева и тут вдруг поняла, что конечно же из–за нее был сделан аборт. Запомни, я больше не хочу говорить о нем, — добавила она еле слышно.
Они снова вернулись к столику, сели, вид у обоих был смущенный. Оба чувствовали, что между ними вновь протянулась нить, и они не знали, куда она их заведет.
— Скажи же что–нибудь, — попросила она, расскажи про свою атомную бомбу, про всех несчастных детей, каких приносят в жертву науке.
И Торкиль заговорил, а Ева внимала ему, радуясь его молодости, любуясь его стройной шеей, тонкими, изящными руками. И все же боковым зрением, какой–то частью своего сознания она уловила, что Торбен подозвал гарсона и расплатился по счету, затем быстро пересек зал кафе. В какой–то миг его силуэт мелькнул за оконным стеклом, когда он уже шагал по улице, мимо кафе.
Все так же моросил дождь. Моросил, тихо, тоскливо постанывая, будто живой зверек, который просится в дом.
Об авторе
Tove Ditlevsen, 1948—1976.
To som elsker hinanden, København, 1960.
«Несмотря на одобрительные рецензии и вопреки моим преувеличенным ожиданиям, этот роман быстро «сдох». Он ни разу не переиздавался и не выходил дешевой книжкой. Наверное, он и не был особенно хорош, я ведь и в самом деле верю, что время — самый справедливый судья», — писала Tose Дитлевсен в книге воспоминаний, вышедшей за год до ее смерти и за два года до того, как роман «Двое любят друг друга» вышел тремя массовыми изданиями, Наиболее органичным для себя способом самовыражения Тове Дитлевсен считала поэзию и довольно скромно оценивала свои возможности в прозе, высоко отзываясь лишь о своих воспоминаниях «Детство» (1967) и «Юность» (1967). Третья ее книга в этом жанре, «В замужестве» (1974), имела шумный, с оттенком скандала успех, выэванный, возможно, прямотой и искренностью непривычной еще в то время женской исповедальной прозы. Ничто не говорит о том, что писательница стремилась снискать подобного рода популярность. Она лишь оставалась верной себе — писать просто, понятно и, главное, предельно честно о лично выстрадавном даже тогда, когда тема была для нее мучительной.
Tose Дитлевсен родилась в копенгэгевской рабочей семье H получила обычное для того времени и своей среды школьное образование, все другие свои знания она почерпнула из книг и живого общения с людьми. Свою первую книгу — сборник стихотворений «Девичий нрав» она выпустила в возрасте двадцати одного года и с тех пор делила свое время между пишущей машинкой, многочисленными бытовыми обязанностями (у писательницы было трое детей) и заботами неустроенной и подчас хаотичной семейной жизни. В одном из телеинтервью, отвечая на вопрос, было ли ее детство тяжелым, Дитлевсен назвала его, да и всю свою жизнь, «интенсивнымиь и только в этом смысле «счастливыми». Результатом ее действительно трудной жизни явились 12 книг стихотворений (достаточно представительную подборку из них читатель может найти в книге «Из современной датской поэзии», M., 1983), шесть романов («Обидели ребенка», 1941; «Улица детства», 1943; «Ради ребенка», 1946; «Только ты и я», 1954; «Лица», 1968; «Комната Вильхельма», 1975), три упомянутые выше книги воспоминаний и семь сборников новелл («Полная свобода», 1944; «Судья», 1948; «Зонтик», 1952; «Весна», 1956; «Злосчастье», 1963; «Страх», 1968; «Признания сивиллы», 1976); отдельные рассказы из них были напечатаны в русском переводе в издававшихся у нас антологиях датской новеллы.