«Отлично! — мысленно восхитился Антон. — Про страшные диагнозы забыли».
— Нам есть что обсудить, — улыбнулся он и напомнил: — Вы обещали, что мы еще встретимся. С нетерпением буду ждать праздничный ужин. Ничего, что я не во фраке?
— Ничего! — улыбнулась Катя.
Она проводила Антона в коридор, который вел в библиотеку. Там все оказалось, как он и предполагал: шкафы под потолок, рыцарские доспехи, старинное оружие на стенах. Но Антона интерьер мало заботил. Поздоровался с ББГ, сел в предложенное кресло и не слышал, о чем хозяин говорит.
Встреча с Катей потрясла Антона. Он вспомнил фантастический роман, в котором обезвоженные герои жили на замкнутом цикле и брали влагу по трубочкам и сборникам пота с собственного тела. Если такого несчастного забросить в речку или в океан, с ним произойдет примерно то, что случилось с Антоном. Это была не влюбленность. Влюблялся он много раз, и физические ощущения повторялись: стеснение в груди, коловорот в паху, бьем копытом, несемся за лошадкой. Здесь же, с Катей, реакция произошла на клеточном, молекулярном уровне. Он вспомнил, как Лена говорила, что любит его каждой клеточкой. Понял, что она имела в виду, простил визит после смерти. И тут же забыл о Лене. Хотелось думать только о Кате, прекрасном лягушонке с носиком как у Пятачка. С Антоном что-то происходило, что-то в нем менялось, расцвечивалось.
«Я мечтаю! — с близким к ужасу восхищением понял он. — Вот как это бывает! Вижу! В цвете вижу картинки! Мы с Катей…»
Борис отнес потерянный вид Скробова к впечатлению, которое на того произвел дворец. Борис остался доволен собой. Он все рассчитал правильно — мальчик раздавлен, приполз на карачках. Не хотелось сюда привозить посторонних, но того стоило.
— Эй! — помахал Борис рукой перед лицом Скробова. — Ку-ку! Очнись! Я с кем разговариваю?
— Простите! — с трудом оторвался Антон от чудесных видений. — О чем вы говорили?
— О том, что ты должен всегда знать свое место, кто у нас главный. Кто у нас главный?
— Если можно, двумя абзацами выше, — попросил Антон.
— Какими абзацами? — не понял Борис.
— Что вы говорили раньше?
— Я говорил, — с редкой для него терпимостью и спокойствием принялся повторять Борис, — что ты и примкнувшие к тебе покойники должны…
— Простите! — снова извинился Антон, который не желал портить отношений с отцом любимой девушки. — Все, что вам донесла Елена Петровна, не более чем розыгрыш, возможно, не самая удачная шутка.
— Шутка? Кто такая Елена Петровна?
— Психолог, психиатр или нечто в этом роде. Борис Борисович! Я бы и рад вам помочь, так сказать, лишний миллиард в карман положить, но вы вдумайтесь! Какие покойники? Какая астральная с тем, извиняюсь, загробным миром связь? Мыслимо ли?
— Ты!.. Ты со мной… опять в кошки-мышки играть? — вспыхнул Борис.
Папаша побагровел, как бы удар не случился, подумал Антон. А и случился бы! Как бы славно все устроилось! Мы бы погоревали и зажили с Катей счастливо.
— Борис Борисович! Не волнуйтесь! Вам, наверное, вредно. Воды, что ли, попейте!
— Щенок! Сопля! Против кого прешь? (Против свекра? Тестя? Не силен в семейных терминах!)
— Думаешь, — продолжал кипятиться ББГ, — мне можно рожки строить? Тебе мало? Сестре твоей мало? Хочешь, чтобы твое хозяйство между ног отрезали и на подносе принесли? Чтобы ты видел: только я его обратно пришить позволю?!
— Погодите! — изменился в лице Антон. — Вы хотите сказать, что неприятности последних дней, мои и сестры, организованы вами?
Борис пожал плечами: а то кем же? Взял себя в руки, усмехаясь, спросил:
— Яйца отрезать тебе будем?
— Ваши манеры, — говорил Антон, лихорадочно думая о своем, — находятся в большом противоречии с интерьерами.
— Что?
— Вечер перестает быть томным, — вспомнил Антон фразу из популярного фильма.
Ему требовалось время, чтобы осмыслить ситуацию, которая была бы гораздо проще, не окажись Катя дочерью этой акулы капитализма. Впрочем, уже сейчас ясно, семейной идиллии не получится. Папаша в гости на блины к нам ходить не будет. О Кате подумаем потом (только о ней бы и мыслил), сейчас — как справиться с мерзавцем, который испортил им жизнь.
— Думаешь? Молчишь? — ухмыльнулся ББГ.
— Мыслю, потому и существую. Борис Борисович! Если я не ошибаюсь, в начале нашей теплой беседы вы вели речь о сделке. Всякий договор, как вам известно, сопряжен с условиями, выдвигаемыми сторонами. Так вот! Мое первое и серьезнейшее условие: преследования моей сестры немедленно прекращаются. О таких мелочах, как компенсация за разбитую машину, испорченную квартиру, ликвидация дутого уголовного дела, я уж и не говорю. Сумма возмещения морального ущерба пусть остается на вашей совести, если таковая имеется, — не удержался от сарказма Антон.
— А ты начинаешь работать под моим руководством?
— Я и пальцем не пошевелю, пока вы не выполните параграф первый.
— Смотрю на тебя и думаю: откуда столько наглости? Ты что же думаешь: твои сексуальным маньяком убитые бабы сильней моих мертвецов?
Второй раз в жизни Антон почувствовал шевеление волос на голове. Первый раз — когда осознал факт присутствия в его жизни загробных представителей. Всё вместе: встреча с Катей, раскрытие козней Горлохватова, его возможное общение с мертвыми — перегруз головы. Жесткий диск отказывается, не способен четко работать. В компьютерах так и происходит, а он привык мерить свой мозг на жесткий диск компьютера.
Антон демонстративно сложил руки на груди, отвернулся в сторону, смотрел на книжные шкафы, где покоились фолианты с золотым (как же не золотым!) тиснением на корешках.
Первым нарушил молчание Горлохватов:
— Ты должен встретиться… мы втроем встретимся… с одним… бывшим человеком. Дьявол! Сюда, сейчас позвать его не могу. Полно всякой живности, она взбесится.
«Любовь к животным — это у них семейное? — подумал Антон. — Почему „взбесится“? Стоп! Вопросов не задавать! Их очень много, и ответы могут быть некорректными».
— Ты остаешься здесь, — с видимым усилием постановил ББГ. — А завтра с Харитоном увидимся. Из комнаты, куда тебя определят, ни ногой! Понял?
— Свиданий, разговоров, договоров не будет, пока у моей сестры проблемы, — как заведенный повторил Антон.
Борису не понравилось, что Скробов говорит с тупым равнодушием. Держат человека двумя захватами: за глотку и за мошонку, — а он твердит про сестру.
— Распоряжусь, — вынужден был пообещать Борис. — Но ты, молокосос, крылья не распускай, чтобы ласты не склеить!
— Мило поговорили.
Катя обиделась на папу. Только заикнулась: пригласи на ужин гостя, как отец вспылил. Стал допытываться, откуда Кате об Антоне известно, приказал выгнать прислугу, которая оставляет чужого человека одного бродить по дому, велел Кате забыть об этом типе навсегда, чтобы даже речи о нем не было! Катя редко видела папу в подобном гневе, когда он бывал и меньше расстроен ее поведением, старалась исправиться, порадовать его. Но теперь вдруг обиделась. Она пригласила Антона (такой симпатичный, остроумный, смотрит странно, но приятно, не юноша, но и не дяденька, средне — молодой человек) на свой (!) день рождения, а ей запрещают. Как она теперь выглядит в глазах Антона?
Друзей у Кати никогда не было, папа говорил: «Зачем они нужны? Я прекрасно прожил жизнь без друзей». И Алла того же мнения: «Подруги всегда завистницы. На словах ангелы, а только зазеваешься — пнут, оттолкнут, захватят твое и будут злорадствовать. Нет подруг — нет и горя». В детстве Катя просила: родите мне братика или сестричку или возьмите в детдоме ничейного ребеночка. Папа мотал головой и предлагал новую дорогую игрушку. Алла пояснила: другого ребенка мы не сможем любить, как тебя, значит, он будет несчастлив. Ты хочешь, чтобы невинный ребенок страдал? Кошки, собаки и птички не приживались у них, сходили с ума, погибали. Алла говорила про отрицательную энергетику, но Катя втайне считала, что дело в ней, Кате, что-то в ней есть плохое и недоброе, раз животные гибнут. И старалась исправиться, быть очень-очень хорошей девочкой.
Свою «хорошесть» Катя могла демонстрировать только папе и Алле, контакты с прислугой не поощрялись. Своей главной задачей Катя считала создавать у папы и Аллы хорошее настроение, чтобы они улыбались и радовались. Больше всего они радовались, когда Катя болтала, шалила, дурачилась, как маленькая. Катя росла, развивалась и при этом оставалась маленьким шаловливым ребенком — как того желали родные.
Обычно во время ужина Катя теребила папу и Аллу глупыми или веселыми вопросами, рассказывала потешные истории — вела беседу, как массовик-затейник, с уклоном в детские проделки. Сегодня, во время праздничного ужина в честь ее совершеннолетия, обиженная Катя молчала.
Сияла люстра под потолком (две тонны бронзы и хрусталя), дубовый стол, покрытый белоснежной скатертью с ручными кружевами, уставлен позолоченными и серебряными блюдами с едой. Они втроем сидят в торце громадного стола, молча едят.
— Катя, тебе понравился папин подарок? — спросила Алла.
— Да, спасибо, папа!
— Твое здоровье, дочь! Поздравляем тебя! — Борис поднял фужер с шампанским.
Чокнулись, пригубили, поставили фужеры на стол, снова замолчали.
— Когда сюрприз? — тихо спросила Катю Алла, знавшая о маскарадном костюме.
Кате расхотелось наряжаться жабой.
— У меня болит голова, — сморщилась Катя. — С вашего позволения не буду дожидаться торта. Ладно? Пойду прилягу.
— Врача вызвать? — озабоченно поинтересовался Борис.
— Не надо. Выпью таблетку, посплю, и пройдет.
— Когда Катю последний раз смотрели доктора? — обратился Борис к Алле, когда дочь ушла.
За медицинское наблюдение дочери Борис платил большие деньги. Светила академики давно раскусили, что Горлохватова больше всего волнует состояние крови девушки, у которой отродясь не было малокровия. Поэтому светила первым делом совали бланк анализа: гемоглобин в норме.