Катя тут же опровергла его мысли:
— Очень напоминает вкусы моего папы, у которого было тяжелое бедное детство. Та же боязнь пустых пространств, гипертрофия деталей, монументальная переизбыточность, неуклонное стремление использовать дорогие материалы. Чего только нет: гранит, мрамор, порфир, оникс, фарфор, майолика, о глазурованной плитке и говорить не приходится. А бронзовая арматура, а матовые плафоны! Музей! Одно слово — музей. Наше метро, — сделала Катя вывод, — самое наглядное проявление демократии. — Удивленному Антону пояснила: — В метро ездят не очень богатые люди, правильно? И под землей они оказываются во дворцах, а на поверхности, в автомобилях заперты, в пробках стоят богачи.
— Никогда бы не назвал отца народов большим демократом.
— Отец народов? Иисус Христос? Ты имеешь в виду катакомбы первых христиан?
— Честно говоря, имел в виду Сталина, который лично одобрял архитектуру первых станций.
— Большинство тиранов оставили после себя великие творения зодчества. Таковы факты истории, — произнесла умная девочка.
Ей захотелось посмотреть дизайн новых станций — продолжала буксовать архитектурная мысль или шагнула вперед.
Они три часа катались в метро. Четкого плана свидания с Катей у Антона не было, но он никак не предполагал провести его под землей.
В переполненных вагонах, под грохот колес Антон рассказывал на ухо Кате смешные истории. Она смеялась и, в свою очередь, что-то рассказывала ему. Он скрючивался от хохота. Им казалось, что едут они в полнейшем одиночестве.
На станции «Орехово» Катя обнаружила интересную композицию литых бронзовых скульптур. Антон тут был много раз, неподалеку жила Татьяна, но никогда не замечал творения скульптора Л. Берлина «Охрана природы», как значилось на табличке.
— Мне, наверное, пора, — грустно вздохнула Катя и посмотрела на свои изящные золотые часики. — Папа и Алла сходят с ума от волнения.
Антон безошибочно почувствовал, что Кате не хочется расставаться. Он не рассчитывал, что сегодняшнее свидание затянется, не приготовил места, где их отношения перешли бы в серьезную фазу (не везти же Катю в собственную квартиру, условно чистую — раз, где их легко вычислят — два). Но он выглядел бы полным идиотом, если бы не постарался развить успех.
Они поднялись на поверхность. Антон развернул к себе Катю и спросил, удерживая ее за плечи:
— Ты мне доверяешь?
— Конечно.
— Катя, подумай, не торопись с ответом. Вопрос: у меня была возможность… так сказать, воспользоваться твоей…
— Была, была! — легко подтвердила Катя.
— Я этого не сделал, хотя… не важно. Веришь, что я не сделаю ничего такого, что может обидеть или оскорбить тебя?
«С удовольствием бы снова на „вы“ перешла», — подумала Катя, но ничего не сказала, только кивнула.
— Ты уже взрослая девочка, — продолжал Антон. — Имеешь право собой распоряжаться, вплоть до замужества.
— Делаешь мне предложение? — хихикнула Катя.
«Делаю! Сто тысяч раз делаю!» — хотелось воскликнуть Антону, и он запнулся, понимая, как опасно торопить события.
Катя поняла по-своему:
— Ой, прости! Я все время неудачно шучу и постоянно извиняюсь.
— Мне кажется, — задумчиво произнес Антон, — ты вообще не в состоянии совершить поступка, который обидел бы или разозлил меня.
— Тогда я могу попросить покушать? Оглянись! Написано «Шаурма» — это из арабской кухни? Пойдем?
Антон привел Катю в забегаловку. Не в шикарный ресторан, не в уютное кафе, даже не в «Макдональдс» или «Мороженицу», а в настоящую пивнушку. Кате нравилось, она с удовольствием ела шаурму, запивала соком и «стреляла» глазами по сторонам — по забулдыгам с пивом и водкой, по пьяным лицам и заплеванным углам. В ее интересе был, конечно, элемент экзотического удовольствия аристократки, заглянувшей на дно. Но к большому удивлению Антона, было и радостное ликование, вроде возвращения на родину, к корням. Звучит абсурдно, но чувствует себя Катя здесь вполне естественно и свободно.
Ему не лез кусок в горло, он лихорадочно искал слова, которые продолжили бы прерванный разговор, убедили Катю провести с ним ночь.
На стене пивнушки висел плакат с томной девицей, протягивающей, как для поцелуя, руку, на пальце кольцо, бриллиант сверкает в нем, как бенгальский огонь…
— Чуть не забыл. У меня в кармане, — Антон похлопал себя по груди, — лежит твоя диадема.
— Зачем ты ее стащил?
— Чтобы иметь повод с тобой встретиться.
— Напрасно рисковал, да? Я примчалась безо всяких поводов.
— Катя, я приглашаю тебя на дачу. Там очень красиво и весело, мы будем сидеть у камина и рассказывать страшные сказки, — быстро заговорил Антон. — Если ты мне доверяешь… а ты мне веришь, правда? С тобой ничего не случится! Ты уже взрослая! Черт подери, почему ты должна оглядываться на отца и мачеху?
— Потому что они любят меня и волнуются.
— А мы им позвоним!
— Свой сотовый телефон я отключила. Как только включу, меня мгновенно засекут, — разумно заметила Катя.
— Но ты хочешь со мной поехать на дачу? — замер Антон.
Катя сморщилась, как от зубной боли, у Антона упало сердце, но следующие ее слова заставили сердце взлететь.
— Я все время думаю, что надо вести себя как хорошо воспитанная девушка. И у меня, кажется, ничего не получается! — с отчаянием произнесла Катя.
— Решено! Всю ответственность я беру на себя. Тебе не о чем беспокоиться. Ты находишься в безопасности, и тебе ничто не угрожает.
— Правда? — улыбнулась Катя. — Тогда… я вот подумала… если позвонить в московскую квартиру, а там никого нет, то можно наговорить на автоответчик, чтобы папа и Алла не беспокоились. Дай мне свой телефон!
— Батарейки сели, — приврал Антон. — Позвоним из автомата.
В кассах метрополитена Антон купил телефонную карточку для таксофонов. На ней было написано: «30 единиц».
— В каких единицах измеряют телефонный разговор? — спросила Катя.
Антон не знал, но ответил с умным видом:
— В грамм-децибеллах.
— А! Я думала, в калорий-метрах. Включился автоответчик, и Катя скороговоркой произнесла:
— Папа, Алла, со мной все в порядке, не волнуйтесь, буду завтра, целую, Катя.
Повесила трубку на рычаг, испугавшись своей смелости, с надеждой посмотрела на Антона.
— Хорошая девочка! — похвалил он и повторил: — Большая хорошая девочка!
Антон тоже сделал звонок — сестре, удостоверился, что дачу они не продали и ключ лежит на прежнем месте. Татьяна заговорила о том, что в их бизнесе началось какое-то обратное кино, как по мановению волшебной палочки… Антон не дослушал и быстро попрощался.
БАБУШКА В ПРИДАЧУ
Ему показалось, что утром его разбудил Катин взгляд. Она сидела возле кровати, полностью одетая, и требовательно смотрела на голого, едва прикрытого одеялом Антона.
Это была другая Катя. Постаревшая? Повзрослевшая? Опять другая!
Конечно, случившееся ночью событие в жизни девушки играет большую роль. Но, как диктовал опыт Антона, сие событие делает из мрамора глину, а не наоборот. Девушка становится покладистее, мягче, плаксивее и доверчивее. А вовсе не превращается в суровую классную даму. Катя же выглядела именно строгой училкой, озабоченной и хмурой.
— Проснулся? Наверное, хочешь позавтракать? Я пыталась что-нибудь приготовить. Но газовая плита не работает, пьезоэлементы сломались, очевидно.
Антон сообразил, что Катя видела только те плиты, которые зажигаются от пьезоэлементов или маленькой электрической искры. О том, что к горелке надо поднести спичку, Кате неведомо. Антон вскочил и бросился на кухню. Слава богу, все краны на плите выключены.
— Признаться, готовить совсем не умею, — раздался за спиной голос Кати.
Антон обернулся, подошел к ней, обнял, стал целовать шею (чтобы ночной запах изо рта не отвращал ее):
— Ты не хочешь чуть-чуть полежать со мной в кроватке?
Антон клянчил, как мальчишка, Катя отвечала по-взрослому трезво:
— Очень хочу, но сейчас не время.
Голый, возбужденный, на тесной дачной кухне он обнимал девушку, закованную в джинсы и свитер, и она не подавала признаков желания расстаться с одеждой.
Чтобы остудиться, Антон нагишом (соседей не наблюдалось) выскочил во двор, ухая и вскрикивая, растерся снегом. Вернулся в дом, вытерся полотенцем и стал одеваться.
Что он вчера сделал неправильно? Из кожи вон лез, чтобы Катю не испугать, не травмировать!
Приехали на такси, предварительно заскочив в магазин за продуктами. Дом холодный и стылый. Включили обогрев и пошли кататься с горки. Катя веселилась и радовалась так, что с ней случилась икота. Антону больше всего в катании с горы нравилось кувыркание с Катей у основания спуска.
Потом пришли домой, он накрыл стол, сидели у камина. Как договаривались, рассказывали страшные сказки. Катя трепетала от страха (от страха ли?), пришлось ее обнять, посадить себе на колени…
Он был очень терпелив, внимателен, нежен до приторности и осторожен. Он тысячу раз спросил «тебе не больно?». На тысячу первый Катя хихикнула:
— Так часто «тебе не больно?» меня спрашивал только дантист.
Антон ценил юмор, но секс и юмор несочетаемы. Если девушке весело, значит, ты не сумел довести ее до нужного состояния. И он утроил старания. Он уже знал: за терпение и осторожность ему воздастся сторицей — завтра и в каждый из дней последующей жизни.
Но наутро получил девушку непонятно серьезную, задумчивую, словно вместе с ласками передал ей многотрудный печальный жизненный опыт.
Катя взялась резать хлеб, Антон отобрал у нее нож — вместе с хлебом вполне могла отрезать и пальцы. Она ничего не умела делать по хозяйству — очнувшаяся от летаргического сна царевна.
— Когда мы поженимся, — сказал Антон притворно весело, в душе замирая, — первое время готовить буду я, но потом ты постепенно подключишься.
— Хорошо, — просто ответила Катя.
— Ты поняла, о чем я говорю? Мы с тобой поженимся!
— Конечно.