Кабинка неторопливо двигалась между исполинскими опорами, цепко держась единственной «рукой» за трос. Каждый раз, когда очередная опора проплывала мимо, монотонное жужжание прерывалось на миг дробным тумм-тумм. Сквозь стеклянную верхнюю часть кабинки можно было любоваться видом на реку, но Ника не могла заставить себя пошевелиться. Они с Антоном повернулись лицом друг к другу, и теперь жесткие клеенчатые сиденья казались самым удобным местом для того, чтобы непринужденно разговаривать.
– Игни ушел на изнанку города, – продолжил Князев после минутного молчания.
– Это что… метафора какая-то?
– Как бы тебе объяснить…
Он посмотрел в небо, вернее, в потолок, как часто делал, когда подыскивал ответ. Взъерошил волосы на затылке тем же движением руки, каким это делал Игни. Нике даже не по себе стало.
– Изнанка – это такое место, где мертвые дома ждут мертвых людей.
Доходчиво растолковал, ничего не скажешь! Кажется, и сам это понял. Вон снова задумался.
– Так сказал Игни. Когда он уходил, я еще некоторое время мог его видеть. Только его. Все окружающее было… словно в каком-то тумане. Размытое. Потом вообще исчезло, но прежде чем картинка пропала окончательно, он сказал эту фразу. Мертвые дома ждут мертвых людей. Да. Дословно так.
Веселое местечко, судя по всему.
– Но чтобы туда попасть, тебе пришлось бы… э-э…
– Умереть? – предположила Ника.
– Фигню не пори, – с неожиданной резкостью сказал Антон. – Я имел в виду стать двоедушницей. Только серьезно об этом не задумывайся, я ведь так, гипотетически. К тому же тебе уже поздно. Просто насколько понимаю, изнанка – она… как альтерант самого города. Его вторая душа. И поэтому живым туда вход заказан. В отличие от таких, как Игни.
Час от часу не легче!
Стать двоедушницей… Кому поздно, а ей, быть может, в самый раз. Ведь по словам мамы она и должна была этой самой двоедушницей быть, если бы не обман с именем.
Сразу вспомнилось, как уходил Игни. Его прощальные слова. Изнанка… Даже там он будет ее ждать. Ника знала точно.
Ламп или чего-то подобного в их неожиданном убежище не имелось, поэтому было особенно заметно, как уходит морозная ноябрьская ночь. Становятся мягче тени. И небо светлеет.
– Ну, а ты? Как собираешься Шанну с бабкой искать?
– Пока не знаю, – признался Антон. – Начну с той глухомани, где впервые ее увидел. Людей поспрашиваю. Шаннка яркая, ее сложно не заметить. Рано или поздно встретимся.
– Она ведь должна стать Коровьей Смертью, – вспомнила Ника.
– Этого не случится. Я найду ее раньше.
Раздалось отрывистое тумм-тумм, и ход кабинки замедлился. Платформа. Первые утренние пассажиры намеревались составить им компанию, но при виде по-хозяйски развалившейся на сиденьях парочки передумали. И в обратный путь Антон и Ника опять отправились вдвоем.
– Я еще думаю про Виктора, – сказала Ника. – Он снова будет похищать людей.
– Только вряд ли в этом городе. Здесь он собрал все, что мог. Есми – медленно восполняемый ресурс. – Ого, со знанием дела выразился! – А выходы на изнанку есть везде. Поэтому… можешь быть спокойна.
– Не могу, – вздохнула она. И процитировала по памяти слова из услышанной в сквере песни: – Мы проиграем этот бой, когда решим, что этот мир не наш с тобой.
Судя по скепсису на физиономии, пафосом момента Князев не проникся. Только угукнул, как филин. Впрочем, несмотря на настрой, свою лепту в общее дело все-таки внес:
– Тогда надо найти примаранта. Э-э… самого двоедушника.
– Терминологией владеешь? – хмыкнула Ника.
– По верхам нахватался. В общем, найти его половину и повернуть.
– Повернуть… – повторила она, пытаясь понять, какой смысл может иметь подобное действие.
– Если во время сна двоедушника повернуть так, чтобы голова оказалась на том месте, где находились ноги, то его вторая душа не найдет обратной дороги, и оба погибнут, – проговорил Антон четко, как по книге. – Господи, даже не верится, что меня это больше не касается.
– Угу, – в свою очередь уподобилась сове Ника. Лежала-лежала, болтая ногой, и вдруг подскочила. Вытащила из кармана мобильный, попыталась включить, но батарейка разрядилась окончательно. – Дай твой, – требовательно сказала она и нервно покусывала губы, пока Антон вспоминал, в каком из карманов спрятал «трубку». – Интернет включи. Угу.
Забрав телефон, она принялась за поиски. Первый запрос результатов не дал. Переформулировала. Вторая попытка. Не то. Снова. Должны ведь остаться новости. Сводки происшествий. Хоть что-то.
И они остались.
Да не просто какие-то там «сводки».
Ника взвизгнула и едва не бросилась Антону на шею. Сдержала боязнь раскачать кабинку, которая и без того казалась ненадежной.
– Та самая! – воскликнула она, и потрясла в воздухе князевским мобильником. – Виктория Извекова, двадцать три года, последние два находится в бессознательном состоянии после случайного ранения, полученного во время уличной перестрелки. Для нее собирали деньги через благотворительный фонд. Должны были делать операцию на мозге в немецкой клинике, но так и не сделали – состояние больной нетранспортабельное… Здесь даже фото есть! Адрес фонда… Реквизиты, номера телефонов…
Тумм-тумм. Стеклянные створки дверей в очередной раз разошлись в стороны. На платформе их ждали.
– Выходите, – скомандовал скрипучий старческий голос. – Уже и так на штраф накатали. Кто платить-то будет?
Ника все еще ликовала, когда Антон подтолкнул ее в спину. Обреченно выдохнул:
– Здравствуйте, Наставник… – и шагнул на платформу следом за Никой.
– Здравствуйте, Любовь Петровна, – сказала та.
Обеим было непонятно, кто из них больше удивился.
Ника попыталась вспомнить, как долго Любовь Петровна жила в их доме. И не смогла. То жила, то не жила. Они с мамой думали, что соседка периодически навещает внуков, вот и не показывается месяцами. Запасные ключи от ее квартиры хранились у них в тумбочке – на всякий пожарный. И во время длительных отъездов Любови Петровны Ангелина Власовна заглядывала проведать соседкину жилплощадь. Цветы полить да и просто поглядеть, что да как. Проводка – гнилая, газовая колонка – дырявая. Мало ли.
Сама Ника бывала здесь раньше. Квартира как квартира. Еще меньше их собственной: одна комната, кухня и санузел. Далеко не евроремонт. Запах нафталина, которым соседка пересыпала вещи, пыли, плесени и старости.
Тем более странно было оказаться сейчас в этом месте. Сидеть на знакомом диване, да еще в компании Антона Князева, который при виде соседки вдруг начал мяться, мямлить и вообще всячески стремился слиться с диванной обивкой. И постоянно называл тщедушную Любовь Петровну увесистым словом «наставник».
Мама тоже была здесь. С прямой спиной восседала в кресле и изредка бросала на дочь испепеляющие взгляды. Если б не Любовь Петровна, наверное, уже высказала бы ей все в лицо, без обиняков. А так – поскромничала. Отсрочка казни.
– Ты бы, Власовна, дурака не валяла с камнями-то, – отчитывала ее соседка. – Хочешь дочь до психушки довести? Один, вон, уже плавал – знает. Ну, будет у нее две души, дальше что? Зато здесь, – она потыкала в собственный лоб скрюченным пальцем, – все дома. Я как тогда твой рассказ услышала – покоя и сна лишилась. Ничего себе, думаю, девчонка мучается! Та-то, мертвая, вовек теперь не отстанет!
Мама ничего не ответила, только рукой махнула, а у самой глаза на мокром месте.
– Ну, была бы она двоедушницей, и что с того? – Любовь Петровна распалялась все сильнее. – Некоторые, вон, всю жизнь свою бездушными коротают – и ничего. И я жила со второй душой, и этот, – мотнула головой в сторону притихшего Князева, – тоже, вроде, неплохой парень. Да я ж ее не брошу, дочку твою, ты пойми. Сколько таких уже выучила – пальцев на обеих руках не хватит, чтобы пересчитать.
– Нет, – отрезала мама. – Не для того я за нее всю жизнь борюсь, чтобы вот так запросто ведьме подарить.
– Боролась, – язвительно сказала соседка. – А камушки-то тю-тю! Скажи ей имя, Власовна, Христом Богом прошу. Пропадет ведь девчонка.
– Нет, – повторила мама. Вскочила со своего места и вылетела из комнаты. В прихожей оглушительно хлопнула дверь.
Ника судорожно сжала пальцами колени. Если бы у нее появилась вторая душа, она смогла бы снова увидеть Игни.
– Он догадывался, – подал голос Князев и оглушительно чихнул. Еще там, возле канатной дороги Наставник Антона щедро обсыпала их обоих каким-то порошком с острым травянистым запахом. Пояснила, что это собьет со следа птиц. Теперь оба с разной степенью интенсивности шмыгали носом, терли глаза и сотрясали воздух чиханием. – Игни с самого начала догадывался про альтеранта Ники, – добавил он хриплым голосом. – Говорил, что она должна видеть Есми, но почему-то не видит. Я еще тогда подумал: странно, он ведь редко ошибается…
– Однако же на изнанку угодил раньше времени, догадливый наш, – едко прокомментировала старуха.
– Он сможет вернуться? – взволнованно спросила Ника.
– А я знаю? – вопросом на вопрос ответила Любовь Петровна. – Я там не была. А тебе вот что скажу: ищи свое второе имя. Могилу ищи. Не слушайся матери, она не смыслит в том, о чем говорит. Хоть та ведьма твое «чудесное спасение» сама же и подстроила, но живешь ты все равно в неоплаченный долг. А раз так, то долго не протянешь. Убьют или сама убьешься – всякое бывает. И спать уже не сможешь. Она тебе не даст. Где схоронили ее, хоть знаешь?
– Приблизительно, – пролепетала Ника. Еще недавно она думала, что у нее хотя бы есть выбор. А его, оказывается, нет.
– Езжай туда. Ищи, не ошибешься – она сама тебя позовет. Обрадуется, что ты явилась, мимо не пропустит. Да, и вот еще что…
Соседка ненадолго покинула комнату и вернулась со школьной тетрадкой в руках. Старой, с пожелтевшими листками и рваной обложкой.
– Твоя вещь, кажется, – сказала она и сунула тетрадку Нике. – Вдруг поможет. Да бери, не робей. Мамка твоя отдала. Давно уже. Боюсь, говорит, в доме держать. А сжечь – рука слабеет… Давайте-ка оба за стол. Обедом накормлю. Потом на кладбище езжайте. Времени у тебя, Ника, почти нет.