Последнее имя всплыло в памяти записью из журнала регистрации звонков. Аня Орлик звонила дважды. Не Бо – Машеньке. И вроде бы Турищеву.
– Откуда ты знаешь Аню? – одними губами прошептала Бо, которой казалось, что она уснула в сугробе и замерзла до полусмерти, свихнулась, бредит, галлюцинирует, перебрала с алкоголем, и все это одновременно.
– Пойдем. Я тебе ее покажу. Вернее, Антон покажет. И ты наконец-то нам поверишь.
– Вот еще, – насупилась Бо.
– Решайся. Нам все равно по пути.
Ника со спотыкающимся Антоном вышли из машины, не прощаясь, и скрылись за стеклянными дверями метро. Бо посмотрела им вслед. Делать было нечего. «Волгу» все равно пришлось бы бросить до решения вопроса с утилизацией. И лучше бы дожидаться поезда в тепле подземной станции, чем торчать на остановке здесь, наверху.
Все равно она не с ними. Она сама по себе.
Подземка дохнула в лицо теплом креозота, застонала исчезающим в тоннеле составом.
Желающих куда-то ехать в субботние пять утра нашлось всего трое.
Бо старательно отводила взгляд возле касс, нарочно замешкалась у турникетов и позже, на платформе, тоже держала дистанцию. Вошла в тот же вагон, что и Ника с Князевым, но демонстративно села подальше.
Интересно, с чего вдруг эта ненормальная вспомнила Аню? И почему именно ее? Она же примерно неделю назад звонила. Сказала, что дела плохи, но есть надежда на пересдачу. Что будет готовиться. Что сделает все, лишь бы не возвращаться в свой родной поселок. Этот, как его… Гидроторф? В журнале про это не было – Турищев рассказывал. Со словами, что, мол, тоже не рвался бы обратно, если бы его угораздило родиться в дыре с таким названием. Гидроторф. Депрессуха.
Можно подумать, они-то живут в сердце мира. Кремль, Рождественская, Покровская, а все, что кроме, – такое, как бы это назвать… Abandoned. Если не рушащееся, то разрушенное. Если не стареющее, то старое. Ни кинотеатры, ни торговые центры не спасают. Канатную дорогу протянули. Метромост. А все равно – едешь по ним и кажется, что путешествуешь с того света на этот. Или наоборот. Даже названия станций словно застряли в прошлом: «Комсомольская», «Ленинская», «Пролетарская». И до сих пор представляется, как толпятся на перронах в ожидании поезда в светлое будущее все эти комсомольцы, пролетарии и ленинцы в обветшавших спецовках рабочих автозавода. Мнутся на краю платформы, вглядываются в темноту тоннеля… «Бурнаковская» – от слова бурлаки, те самые, которые на Волге. На месте «Канавинской» раньше была канава.
А он какому-то Гидроторфу удивляется.
На «Бурнаковской» в вагон вошла девушка в синей дубленке. Выбрала место напротив Бо, прилежно сложила руки на коленях.
Бо мельком глянула на Нику. Сидит. Спина прямая, лицо строгое. Князев рядом с ней выглядит отбросом общества. Весь сжался, голова между коленей, трясется как припадочный. И чего его постоянно корежит? Может, права была Лерка – торчит?
Поезд дернулся и набрал скорость. При остановке состава и отсутствии освещения пассажирам запрещено всматриваться в темноту за стеклом, – вспомнила Бо. Несуществующее правило пользования метрополитеном. Интернет-байка.
Словно в ответ на ее мысли свет в вагоне заморгал. Бо прикрыла лицо ладонью – неисправная лампа раздражала. А когда убрала руку, Ника уже стояла рядом.
– Знакомься, – сказала она, указывая на смирно сидящую девушку. – Это Аня.
Та подняла голову и посмотрела прямо на Бо. Что у нее с глазами? Разве она вообще что-то видит? По телефону она ничего не говорила о проблемах со зрением. В таком случае отчислять ее после первой же несданной сессии было бы как-то… Негуманно.
«Стоп. Это очередной розыгрыш, – догадалась Бо. – Я ведь ни разу ее не видела. Даже по голосу узнать не смогу».
Поезд плавно замедлил ход. «Канавинская».
– Я хочу, чтобы он забрал меня отсюда.
Бо оглянулась одновременно с Никой. Князев сполз под сиденье и лежал на затоптанном полу вниз лицом.
– Я так устала… – всхлипнула девушка в синей дубленке. – Я хочу уйти. Пусть он меня заберет. Пожалуйста.
– Расскажи, что с тобой произошло, – жестко приказала Ника.
– Я опоздала не пересдачу. Всю ночь готовилась. И проспала.
В тот момент Бо смотрела сквозь стеклянную стенку вагона в соседний, на одинокого пассажира. От слов про пересдачу у нее закружилась голова. Чтобы удержаться на месте, она схватилась за поручень.
Поезд тронулся. Девушка повысила голос, перекрикивая шум:
– Я приехала, но было уже поздно! Аудитория заперта! В деканате сказали, что мне поставили неявку и неуд!
Князев дернулся, но не попытался подняться.
– Я спустилась в метро! Было очень много людей! Час пик! Я оказалась на краю платформы.
С этими словами она встала со своего места и двинулась к лежащей второй душе.
– Я торопилась на электричку! Дома у меня родился братик! – прокричала она, опускаясь рядом с ним на колени с удивительной для незрячей ловкостью. – Стояла и думала, какие игрушки ему куплю! А потом… Кто-то толкнул меня в спину.
– Как же ты выжила? – тихо спросила Бо. Ее услышала только стоящая рядом Ника. Ответила тоже она.
– Никак. Анна Орлик умерла три дня назад. – И вдруг бросилась прямо на Бо, обхватила руками и закрыла ладонью ее глаза. Зашептала в самое ухо: – Не смотри, не надо смотреть! Игни никогда мне не разрешал!
Бо задергалась, но Ника вцеплялась все крепче. И вдруг отпустила.
Станция «Московская». Уважаемые пассажиры, при выходе из вагона не забывайте свои вещи.
Двери разъехались, впуская людей. Ника с Антоном стояли снаружи. Девушки в синей дубленке нигде не было.
Бо выскочила в последний момент. Чтобы попасть в центр, нужно было пересесть на другую ветку, но привычного москвичам или петербуржцам перехода здесь не было. Дополнительные пути разрезали платформу пополам.
– Ну и что, что вы пытались мне доказать?
Скорее всего, слепая просто перескочила из вагона в вагон, иначе Бо бы ее заметила.
– А то, что ты говорила с покойницей, ничего тебе не доказывает?
Бо беззвучно выругалась и вытащила из кармана куртки телефон. Рассерженно поелозила пальцем по экрану, заранее зная, что ничего не найдет.
Прямо перед ней и за спиной с лязгом и грохотом разъезжались встречные поезда.
И Бо нашла.
Глаза девушки с фото не были подернуты белой пленкой. Только этим она отличалась от той, что сидела в вагоне.
Бо не стала читать, достаточно было пролистать заголовки. Самоубийство. Самоубийство. Самоубийство…
Когда она снова подняла голову, ни Антона, ни Ники рядом уже не было.
Домой она вернулась, словно из долгой поездки – с той же опустошенностью и бешеным желанием помыться. Но не успела скинуть провонявшие дымом шмотки, как заиграл монофонический рингтон на мотив «The Godfather Waltz» – кто-то звонил по городскому.
Суббота. Половина восьмого утра.
– Компот вам в рот, – прошипела Бо, добираясь до телефона на одной ноге. Со второй одновременно стягивала штанину джинсов. И рявкнула в трубку так, чтобы звонивший наверняка понял свой провал: – Да!
– Э-э… Здравствуйте, – несколько озадаченно произнес женский голос. – Божена?
– Да, – повторила она сухо.
– Могу я услышать Веронику?
Настала очередь Бо чередовать междометия в попытке въехать, какого черта здесь происходит.
– Это ее мама.
Все равно ничего не понятно.
– Вероника предупредила, что останется у вас на ночь. Она еще не ушла?
А вот так понятно…
– Нет! – Отражение Бо в зеркале напротив выглядело придурковато. Могла бы и не трудиться строить такую умильную рожу, все равно ее некому было оценить. – Мы вчера допоздна засиделись, Ника еще спит. Может, что-нибудь ей передать?
– Попросите, чтобы не задерживалась. Я волнуюсь. И… Спасибо. Кажется, моя дочь наконец-то попала в хорошую компанию.
Повесив трубку, Бо снова уставилась в зеркало. Надула щеки, с шумом выпустила воздух. Кабы знать, что там у Ники сейчас за «компания»… Хоть бы предупреждала!
Когда сама Бо еще жила с родителями и пыталась провернуть такой же трюк с ночевкой у подруги, то всегда палилась на какой-нибудь ерунде.
А впрочем, не ее трудности.
Душ и сон. Вот что такое сейчас «ее трудности».
С первым она справилась наскоро, едва удерживая глаза открытыми. Переоделась в домашнее, натянула теплые носки, заварила чай из пакетика и забралась под ватное одеяло. Пристроила чашку на пол возле кровати и заснула быстрее, чем убрала руку. Провалилась вникуда. Без сновидений. Только вдалеке что-то дребезжало. Не слишком навязчиво, чтобы из-за этого просыпаться. Поначалу не слишком. Но звук нарастал.
Пока не превратился в чертов дверной звонок.
Этот мир категорически не желал оставлять ее в покое!
Со словами, знания которых она в себе не подозревала, Бо выдернула себя из-под одеяла и дотащила до входной двери. Разлепив одно веко, глянула в глазок. Лексикон нецензурной брани обогатился еще парой только что придуманных выражений.
– Божена, прости нас, пожалуйста!
Румяная от мороза Ника принесла с собой уличный холод и осточертевший запах пожара. Но гораздо хуже был тот, кого она с собой привела.
В тесной прихожей Бо он казался слишком высоким. Даже стоявшая рядом Ника доставала макушкой только до его плеча, что уж говорить о Бо, которая в момент ощутила себя карлицей.
– Уже выписали? – спросила она неловко, ни к кому конкретно не обращаясь. Видеть в своей квартире именно его было странно и отчего-то страшно.
– Игни сам ушел из больницы. Сегодня ночью кое-что произошло, но об этом позже… Тут такое дело – Игни, он… Жил в том же доме, что и я. У соседки. Но нашего дома больше нет.
Бо переводила тяжелый взгляд с одной на второго, мысленно посылая обоим лучи зла.
– Можно он останется пока у тебя?
Так и знала. Все всегда заканчивается именно этим. «Бо, ты все равно живешь одна. Можно я останусь у тебя? А можно я приведу с собой десять вонючих бомжей, и мы устроим тут адскую оргию? Ты же одна, какая тебе разница?»