В детстве Бо каждое лето возили в храм для причастия. Она не имела ничего против лишения завтрака, потому что к ритуалу допускали исключительно натощак, затем долгой поездки на трамвае и пешей прогулки по пустым утренним улицам – только старушки в косынках и длинных юбках, пыльными шторами покачивающихся на их бедрах, составляли в этот ранний час компанию Бо и ее собственной бабушке. С вечера читались «Богородице Дево, радуйся» и «Отче наш». Утром бабушка будила пораньше, чтобы Бо могла умыться и переодеться в чистое. Бо выходила на крыльцо частного дома, с наслаждением вдыхала прохладный, с ароматом отдохнувшей от зноя почвы воздух, косилась на гроздья винограда, манящие влажными от росы ягодами, но сама себя одергивала – нельзя же. Потом они шли к остановке в компании соседок, дожидались трамвая и садились в вагон. Под неспешную бабушкину беседу Бо смотрела на то, как за окном проносятся фонтаны и аллеи. Ей не так часто доводилось выбираться за пределы родного двора, поэтому каждый такой день казался по-праздничному особенным, и она шла, поглядывая в светлое, будто тщательно отмытое перед грядущим причастием небо, и искренне верила в то, что оттуда глядят на нее милые ангелы. «Божена означает божья», – приговарила, подливая масла в огонь, бабушка, и Бо щурилась в тщетной попытке разглядеть Его среди перистых облаков, но видела в лучшем случае точку пролетающего мимо самолета с длинным белым следом позади, а в худшем – вообще ничего.
На этом заканчивалось все приятное, потому что служба казалась нескончаемо долгой, а в толпе прихожан у Бо неизменно темнело в глазах. Однажды она едва успела выскочить на улицу – к счастью, кроме нищих на погосте засвидетельствовать ее позор было некому – и ее стошнило прямо за крыльцом. В голове мгновенно прояснилось, и она сидела на парапете или болтала ногами, оттягивая неизбежное возвращение в душную очередь жаждущих покаяться в грехах.
Конечно, бабушка не говорила ей этого в глаза, но как-то раз Бо подслушала телефонный разговор с мамой, в котором впервые прозвучало слово «бесы». Отец Бо, тренер детской сборной по каратэ, долго еще высмеивал ту беседу. Причину плохого самочувствия дочери он видел в слишком быстром росте и цветущей подростковой вегето-сосудистой дистонии. У самой Бо не было на сей счет никакого мнения. Потребность в посещении храма отпала вместе с необходимостью проводить каждое лето в бабушкином доме. Уже в институте она стала представляться как Бо, не отдавая себе в этом отчета, но полное имя, произнесенное или написанное, виделось ей высеченным на каменных скрижалях с иллюстрации из детской Библии – неизменным, надгробным, вечным.
И вот теперь, стоя у ворот и задрав голову на голубые с золотом купола Дома Божия, она заново припомнила, как на ощупь выбиралась из пахнущей ладаном темноты, а перед глазами мелькали разноцветные точки – еще немного, и она грохнулась бы в обморок прямо там, напротив образа Святого Саровского старца, однако стоило глотнуть прохладного воздуха снаружи, недомогание как рукой снимало – так резко, что впору было поверить в бабушкиных бесов.
Впервые за шесть лет Бо сложила пальцы щепотью. Ткнула себя в лоб, в пупок, затем в правое и левое плечо. Прежде чем ступить за ворота, она отвесила им поясной поклон.
Мавр и Тин покосились на нее с опаской.
Бо готовилась к тому, что снова почувствует себя плохо. С прищуром бесноватой проводила взглядом храм, который они оставили по левую руку, так же напряженно поглядела на водную гладь местного озерца, всю в мурашках мелкой ряби от зябкого мартовского ветра. Белоснежные стволы берез казались ей угрожающими, запах выпечки – не сулящим ничего хорошего, тишина – гробовой.
– Нам туда, – Тин уверенно указал на двухэтажный дом из красного кирпича с единственным входом и детской площадкой под окнами. Яркие пластиковые качели, лесенки и горки пустовали.
– Что твоя подруга делает в монастыре? – поинтересовалась Бо, которая, все еще не чувствуя ни тошноты, ни головокружения, ни своих рвущихся наружу бесов, осмелилась выпрямить спину и стала оглядываться чуть более оживленно. – Она монахиня?
– Миленка? Нет, она… М-м.
Внезапно Тин остановился и развернулся к Бо и замыкающему процессию Мавру. На его лице был написан конфуз.
– Я думал, как вам рассказать… – При этих словах Маврин паскудно вздернул бровь. – Дело в том, что Милена – не такая, как все.
– Да ты просто кладезь полезной информации, – заглумил Мавр. Бо не успела его осадить. – Теперь мы знаем правду, какой бы ужасной она ни была.
Мальчишка вспыхнул и прищурился.
– Если намерен продолжать в том же духе, – произнес он побледневшими от гнева губами, – то лучше проваливай прямо сейчас. С Миленкой так нельзя. Она все понимает.
Бо, которая и не думала отказывать незнакомой Милене в способности «все понимать», гадала о том, почему это делает сам Тин. Он же, словно передумав что-либо объяснять, просто зашагал к дому безмолвия, как мысленно окрестила это здание Бо, – детские игрушки у входа и картинки с мультяшными героями на стенах не увязывались с висящей здесь тишиной. Не могло быть так тихо там, где есть дети.
– Ладно, – сказал Тин. – Ладно.
И потянул на себя массивную дверь.
Несмотря на поздний час, всех троих усадили за стол в пустой и темной трапезной. Бо ела, не разбирая вкуса: отварная картошка с укропом, салат, похожий на винегрет, в который вместо огурцов положили зеленое яблоко, и голубцы с грибами были незатейливы, но в тот момент ей казалось, что вкуснее она в жизни не ужинала.
Компанию им составляла полная монахиня с открытым румяным лицом – матушка Варвара. С Костиком, судя по всему, она виделась уже не впервые. А раз так, лениво размышляла Бо (мысли ворочались в голове тяжело и нехотя, будто огромные рыбины в тесной бочке), значит, он приезжал сюда и раньше. В самой беседе не было ничего странного: Тин спрашивал о том, успевает ли его подруга по учебе, прочла ли книгу, которую он привозил в последний свой визит, – все это звучало бы до скуки обыденно, не принадлежи слова четырнадцатилетнему пацану и его не то чтобы тривиальной собеседнице. Потом он поинтересовался – Бо как раз дожевывала хлебную корку и запивала ее компотом – удается ли Милене совмещать занятия по предметам с охотой на Есми.
Компот пошел не в то горло, и Бо оглушительно раскашлялась, тщетно пытаясь вдохнуть.
– Еще… – просипела она, будто ничего не произошло. Остальные деликатно промолчали. – Еще одна двоедушница?
В свете единственного фонаря, который освещал палисадник за окном, мальчишка Тин с его тонкой улыбкой и торчащей кверху челкой напомнил ей Мефистофеля сразу после заключения сделки с Фаустом. Бо поспешила отбросить эту неуместную в монастырских стенах ассоциацию.
– Милена не просто двоедушница, – произнес он, победоносно оглядывая присутствующих. – Ей всего девять, и ее первая душа…
– Тяжело больна, – вставила матушка Варвара.
– Умственно отсталая, – не позволил сбить себя Тин. – Зато вторая развивается невероятно быстро.
– Пока что с ней занимаюсь я. Сами понимаете, приходится делать это по ночам. – Тот же неверный свет, который превращал его в хитроватого беса, напротив, подчеркивал блаженно-умиротворенный вид матушки Варвары. – Мы не уверены, что можем доверить тайну учителям со стороны, но скоро моих знаний окажется недостаточно. Раньше к девочке приезжала помощница, Любовь Петровна. Она называла себя Наставником. Во всем, что касается феномена Милены, она разбиралась гораздо лучше. Царствие Небесное – трагично ушла и невовремя… а мы здесь не так много понимаем, чтобы объяснить Миленочке ее природу.
– Когда начался Хаос, – снова подхватил Тин, – Милка стала мотаться в город за Есми. Так мы и встретились. У меня нет Наставника, и многое о нас я узнал от Милки. Она крутая! Только представьте, ей не приходится убивать! Она говорит «идем» – и Есми идут за ней, и позволяют провести ритуал без… хм. Насилия.
– Утешительница мертвых. Так мы ее называем.
В наступившей тишине на улице скрипнули, приходя в движение, качели. Все, кто сидел за столом, дружно посмотрели на темный прямоугольник окна.
– А вот и наша Миленочка, – сказала матушка Варвара, и Бо ощутила внутреннюю дрожь, как если бы они проводили спиритический сеанс и прямо сейчас в комнату явился чей-то неупокоенный дух.
Инокиня поднялась со своего места и взглянула на тяжелые, с огромным циферблатом наручные часы, отводя руку и дальнозорко щурясь.
– Вам тоже пора. Я провожу вас в спальни, а сама буду ждать в классе. Костя знает, где это.
Все еще охваченная чувством близости потустороннего, Бо не сразу догадалась, что матушка Варвара обращается ко вторым душам. Поняла ли она, что у Бо такой опции нет? В любом случае, тратить время на сон было непозволительной роскошью, да и возможно ли мирно спать, когда рядом творится такое?
Вслед за монахиней все трое вышли в узкий, скудно освещенный единственной лампой коридор с белеными стенами и миновали несколько закрытых дверей. Тин уверенно шагал чуть впереди – было заметно, что он неплохо здесь ориентируется. Прежде чем отворить одну, совершенно неотличимую от прочих, дверь, он оглянулся и вопросительно посмотрел на матушку Варвару. Та молча кивнула в ответ.
Здесь оказалось светлее, чем в трапезной, которую они только что покинули. Отблеск уличного фонаря лежал на полу косым белым прямоугольником. Пахло мочой, ладаном и тлеющим свечным фитильком. В дальнем углу тускло светилась масляная лампада. Большую часть комнатушки занимали четыре кровати, по-больничному выстроенные вдоль стен. Занята была только одна. Как ни старалась, Бо не смогла разглядеть лежащую девочку – только ворох простыней, которые накрывали ее с головой, – и решетку, которая должна была в случае чего уберечь ее от падения.
– Располагайтесь, – прошептала матушка Варвара. Тин и Мавр тут же растянулись на соседних койках. Бо осталась стоять в дверях.
– Можно я с вами? – попросила она. – Я выспалась по пути сюда.