Ученый раннего Нового времени не просто объясняет то, что прежде было непонятно, но и сам «творит» чудеса. Экспериментальный метод утверждался в обществе как эффектное зрелище, своего рода спектакль, вызывающий восхищение публики. Зрелищем был сам эксперимент, вне зависимости от его применимости на практике [488] . Надо полагать, огонь, вспыхивавший при помощи льда, придавал особую эффектность опытам Э. Мариотта. Ледяной дом мог бы стоять в одном ряду с «итальянскими опытами» Э. Торричелли и Б. Паскаля, «магдебургскими полушариями» О. фон Герике и другими нашумевшими научными демонстрациями. В этом же ряду должны стоять придворные токарни петровского времени – ценился не только практический навык токарной работы, но и само зрелище машины – «театрум махинарум».
Маскарадное шествие, кульминацией которого стал Ледяной дом, тоже было устроено по научной программе. В столицу были привезены представители всех народностей, населяющих империю – «всего государства разночинцы и разноязычники, самого подлого народа, то есть: Вотяки, Мордва, Черемисы, Татары, Калмыки, Самоеды и … прочие народы» [489] . В шествии участвовало около 300 пар, каждая был наряжена в национальный костюм, исполняла национальные песни и пляски, играла на национальных инструментах, угощалась во время свадебного пира национальными кушаньями. Маскарадная комиссия во главе с А.П. Волынским, исполняя поручение государыни, действовала в соответствии с новейшими научными результатами, полученными в ходе экспедиций [490] . Собрание народов, «благоденствующих под скипетром императрицы», как будто сошло со страниц отчетов В. Беринга, Г. Миллера, С. П. Крашенинникова. Перед Ледяным домом – театром экспериментальной физики – был разыграно зрелище этнографии.
Не будем преувеличивать заслуг Г. Крафта перед отечественной наукой. По этой части автор описания Ледяного дома уступает своим современникам – астроному Ж. Делилю, математику Д. Бернулли, историку Г. Миллеру, не говоря уже М.В. Ломоносове. Изучая историю Академии наук, П.П. Пекарский особо отмечал заслуги Г. Крафта в деле просвещения. Георг Вольфганг Крафт был автором нескольких учебников по физике и геометрии – по ним учились в академической гимназии, по его книгам читал свои лекции адъюнкт М. Ломоносов [491] , «весьма полезными» называл их В.Н. Татищев [492] . Г. Крафт отвечал за инструменты и приборы физического кабинета Академии наук, оснащал ими академические «обсервации». Известно, что Г. Крафт по поручению Шумахера работал над «собранием историй о знаменитых женщинах» для обучения принцессы Анны Леопольдовны [493] . Универсализм ученого также был характерной чертой науки раннего Нового времени – М.В. Ломоносов в этом отношении не исключение из общего правила, но его предельное выражение.
В историю физики Крафт вошел благодаря своим опытам по определению температуры, получающейся при смешении двух порций различно нагретой жидкости, и вывел результирующую формулу. Ее проверяли и уточняли петербургский профессор Г.В. Рихман, шведский физик И. Вильке, финский физик И. Гадолин. Независимо от них подобные исследования проводили англичане Дж. Блэк, Дж. Робайсон [494] . И все они работали с водой, снегом и льдом. А как же иначе? Это же идеальные для сопоставления «тела», имеющие один и тот же химический состав, но обладающие разными физическими свойствами или, выражаясь языком физики XVIII века, обладающие разной «вещественностью» – «скважностью», «упорностью», «движимостью», «делимостью».
Те, кто не считал нужным учитывать научные страницы в Крафтовском описании Ледяного дома, вероятно, руководствовались тем, что волновавшие Крафта проблемы давно решены, причем в итоге не Крафтом и не при строительстве Ледяного дома. Возможно, они считали научное обрамление описания личным делом академика, который, как любой ученый, погруженный в свою проблему, видит кругом только предмет своего исследования. Однако, это не совсем верно.
Г. Крафта можно назвать придворным академиком, в том смысле, в каком и Академия наук была придворным учреждением – институализация экспериментальной науки теснейшим образом связана с придворной культурой, и это не особенность русской истории, а типологическая черта культуры раннего Нового времени. Научные академии рождались как сообщества под покровительством мецената (Флорентийская академия опыта), расцветали и завоевывали авторитет под покровительством коронованных особ (Лондонское королевское общество, Французское королевское общество, Берлинская академия наук). Академии наук были по существу подразделениями двора, причем, как неоднократно отмечалось, оплачиваемыми не очень щедро. В сословно-иерархическом обществе статус научных занятий, ученых профессий и самой личности ученого утверждался не вопреки придворной культуре, а благодаря ей. Лишь значительно позже академии превратятся в автономные учреждения.
Научные эксперименты превратились в увлечение высших сословий, стали своего рода модой. «Лорд-хранитель печати Гильфорд уделял от своих юридических занятий несколько часов, чтобы писать о гидростатике; первые барометры, проданные в Лондоне, были сделаны под его непосредственным наблюдением. Вместе с вином, любовью, театром, игрою, придворными интригами и химия овладевала на минуту вниманием легкомысленного Бэкингема. Карл II сам имел лабораторию и посещал ее прилежнее, чем совет. Чтобы быть модным человеком, надо было уметь говорить о воздушном насосе, о телескопах», – писал французский путешественник об Англии конца XVII века [495] .
Благодаря историкам и бытописателям конца XIX века сложилось представление о том, что любимыми занятиями Анны Иоанновны были охоты и грубые забавы шутов. Тем не менее, императрица, как и другие монархи своего времени, находила время для ученого досуга. Время от времени она отправлялась в Императорскую кунсткамеру, где «изволила скелетон кита осматривать, и о всем составлении его членов спрашивать», на слоновый двор, где «изволила оного видеть и разных проб ево проворства и силы более часа смотреть» [496] .
Случалось императрице наблюдать и физические опыты. Санкт-Петербургские ведомости» в марте 1735 года писали, что по приказанию императрицы во дворец явились профессора Делиль и Крафт, «последний из них до обеда в высочайшем присутствии Ея Величества с Грингаузенским зажигательным стеклом некоторые опыты показывал», а вечером Делиль показывал «различные астрономические обсервации, причем ее величество между прочими на Сатурна с его кольцом и спутниками через невтонианскую трубу, которая 7 футов была, смотреть изволила. Ее императорское величество объявило о сем свое всемилостивейшее удовольствие и приказала, чтобы как Физические, так и Астрономические инструменты для продолжения таких обсерваций при дворе ее величества оставлены были» [497] . Заметим, что программа «научного дня» практически совпадает с развитием темы в описании Ледяного дома – сначала опыты с зажигательным стеклом и зажигательным льдом, затем Сатурн, на котором царит вечная зима. В другой раз академик Крафт показывал «в высочайшем присутствии Ея Императорского величества разные опыты антлиею Пневматическою такожде некоторые Гидроумические и Гидростатические эксперименты» [498] .
Одни академики бывали при дворе реже, другие чаще, Крафт, судя по всему, довольно часто, тем более, что он практически не покидал Петербург. Также многое значило его свойствó с президентом Академии Шумахером. Можно сказать, что в обязанности Крафта входило просвещение придворного общества, укрепление союза короны и науки, и он занимался этим весьма добросовестно.
Одним словом, отношение к Ледяному дому как к научному эксперименту, и даже идея строить как на Сатурне, должна была быть понятной не только самому академику и его коллегам, но императрице, членам маскарадной комиссии (известно, что ее глава А.П. Волынский, наблюдавший за строительством Ледяного дома, состоял в переписке с Делилем) [499] , и другим придворным. Согласился бы с этим французский посланник и, надо полагать, цензура. Пройдет время, и опыты войдут в программу широкого обучения. Именно с этой точки зрения наблюдение за физическими экспериментами при дворе может выглядеть странностью, не соответствующей возрасту и статусу. А подобного рода опыты со льдом и водой – нелепой тратой денег.
Есть еще один сюжет, связанный с Сатурном. Анна Иоанновна, как известно, верила астрологическим предсказаниям, будто бы после того как еще в Курляндии ей было предсказано вступление на русский престол. Став императрицей, она адресовалась с просьбами о разного рода прогнозах в Петербургскую академию. По словам Я. Штелина «сие дело всегда касалось до тогдашнего профессора математики и экспериментальной физики г. Крафта». Он «решал удивительные задачи», начиная от гороскопа младенца Иоанна, заканчивая предсказаниями погоды. «Ответы его всегда в означенный день исполнялись для подкрепления императорской благосклонности к Академии» [500] .
Экспериментальная наука раннего Нового времени шла рука об руку не только с художеством (зрелищем, театром), но и с не-наукой – с суеверием. Известно, что многие гипотезы и открытия в области астрономии, химии, физики были спровоцированы решением астрологических и алхимических задач. Само изобретение телескопа и возможность наблюдать кольца Сатурна еще не подрывали доверие к астрологии. Гелиоцентрическая картина мира и механика сами по себе не отрицали ни идею Божественного творения, ни возможность звезд влиять на судьбы людей: «по причине, что ум пределы имеющий не может проникнуть во всю связь творений бесконечного Существа» [501] . С астрологией были связаны знаменитые Н. Коперник, Г. Галилей, Т. Браге, И. Кеплер, и их менее известный коллега Г. Крафт.
Да, человек осваивает Природу, укрощает ее, но тайн еще немало, и «материя еще улыбается человеку своим поэтическим чувственным блеском» [502] . Возможность использования научных наблюдений в астрологических прогнозах, возможность быть одновременно профессором физики и искушенным астрологом – приметы ранней экспериментальной науки, ее характерные черты. Не учитывать этих очевидных вещей нельзя, иначе мы рискуем излишне модернизировать то далекое время.