– На него менты опять наезжают. Не хочет он своими людьми светиться. А с нас что взять? Пацаны и пацаны.
– Это верно, – согласился Пашка.
– Дядя просил передать: наезд на конюшню отставить…
– Так он же сам велел, – растерялся Пашка. – Нас на коней послал. Егора с его братвой – на таксистов. Чтой-то я не врублюсь.
– Передумал, – многозначительно объяснил я. – Не понял, что ли?
– Ну да… Менты…
– Так что ты Егорке передай тоже: все пока отменяется. А тебе с твоей воронцовской бригадой он велел заготовить сена для конюшни. Сказал, что лошади нам нужны сытые и здоровые.
– Понял. Сделаем. Давай-ка мобильник, я Егорке звякну.
Звякнул, объяснил.
Мы попрощались и вернулись к магазину. Мама уже ждала нас. Очень оживленная:
– Мальчики! Какую прелестную брошечку я здесь углядела! Чудо! – И она показала нам эту «брошечку». В виде бабочки.
Мы угостили маму семечками и не стали ей говорить, что точно такие «брошечки» она давным-давно могла углядеть в любом киоске нашего пансионата. И в три раза дешевле…
Глава XIVО ПОЛЬЗЕ КЛАССИКИ
Домой мы поехали другим путем. Тот же дед у магазина объяснил нам, как добраться до пансионата покороче:
– Ехайте прямо, на горку. А тама – мимо церкви, и будет вам гладкая шоссейка. Аккурат в самые ворота своего пенсионата упретесь.
Мы поднялись на горку, с которой открылся прекрасный неоглядный вид на озеро и наш «пенсионат», но никакой церкви не обнаружили. Но, объехав какие-то развалины, поросшие лопухом и крапивой, в самом деле выбрались на шоссейку. И по ней со звоном и цокотом копыт вернулись в пансионат.
Маму мы высадили у нашего домика – любоваться милой «брошечкой», а сами поехали на конюшню.
Там нас окружили взволнованные извозчики и конюхи, но мы их быстро успокоили и пообещали, что впредь такое не повторится.
Ну они, конечно, обрадовались, но этого им было мало. И один из них, немного смущаясь, спросил нас:
– А вот нашим конкурентам, водителям то есть, как бы кто бы помог. – Это он так намекнул. – На них какой-то Егорка с горки наехал. Мы, говорит, обеспечим охрану вашего транспорта за ваши денежки. А то, говорит, у всех машин все время будут шины прокалываться. Вот кто бы им помог, а?
Алешка усмехнулся, небрежно так, и объявил:
– Мы на полпути не отдыхаем. Наши танки грязи не боятся.
Похоже, его не очень-то поняли, но тут прибежал паренек из гаража и радостно сообщил, что и «против нас репрессии отменяются».
– Вот и хорошо, – сказал главный извозчик. – Видать, и от бандитов бывает польза. – И пожал нам руки. – И бандитские дети бывают хорошими.
Этого еще не хватало. У меня было чувство, что я попал то ли в жидкое болото, то ли в вязкую паутину. Лешка угадал мое состояние (наверное, то же самое чувствовал) и сказал по дороге домой:
– Терпи, Дим. Зато сколько мы с тобой уже справедливости наделали.
Вот именно – наделали.
В общем, в плохом настроении я завернул в библиотеку. Хотелось успокоить свою совесть чем-нибудь добрым и вечным.
Библиотекарша встретила меня с еще большей радостью. Ей было приятно, что современные дети интересуются не только жвачкой.
– Я обратила внимание, – сказала она, – что вы увлеклись Отечественной войной двенадцатого года. И сделала вам подборку интереснейших воспоминаний ее участников. Минуточку. – Она исчезла за шторкой, а когда появилась, ее не было видно из-за громадной стопы книг. Только краешек панамки сверху и мягкие тапочки снизу.
– Вот! – Книги бухнулись на дрогнувший столик.
А у меня ноги тоже подкосились. Немало, оказывается, в мире доброго и вечного.
В библиотеке я просидел долго. И не зря. Не заметил, как увлекся. Особенно мне понравились очерки об одном русском офицере по фамилии Фигнер. Это был, можно сказать, наш первый Штирлиц. Он прекрасно говорил по-французски, переодевался в форму французского офицера и заманивал отступающие отряды Наполеона в засаду, где их ждали сабли гусар и вилы мужиков.
И вот тут-то меня словно кольнуло в одно место. Снова заиграло в голове слово «Воронцово». И я вспомнил, что впервые оно встретилось мне у Толстого, в «Войне и мире». И вот снова – в воспоминаниях об отважном Фигнере. Я даже выписал для себя один отрывок:
«Встретив обоз неприятеля, с фурами, полными награбленного добра, с пушками и телегами с больными и ранеными, Фигнер посоветовал командиру отряда генералу де Фастэну остановиться на ночлег в недалеком селе Воронцово. Там, возле церкви, сказал он, стоит хороший помещичий дом. Вы сможете с вашими офицерами отдохнуть и обогреться. А солдат можно разместить по крестьянским избам.
Надо ли говорить, что совет Фигнера был воспринят с благодарностью, и обоз завернул в село. Однако встретили его там не теплый ночлег и мирный отдых, а беспощадные гусары. Они отбили обоз, все орудия с орудийным припасом, захватили в плен почти весь неприятельский отряд. Только самому де Фастэну с двумя офицерами удалось отбиться и ускакать в мутную завесь поднявшейся метели…»
Вот оно что! В Воронцове тогда была церковь! И сегодня дед сказал нам про то же: «Ехайте мимо церкви». Правда, мы ее так и не увидели.
Сначала я никак не мог понять, почему этот факт привлек мое внимание. А потом меня вдруг осенило. Церковь! Крест! Сокровища утопили на линии «Дуб – Крест». Это генерал выбрал такие заметные ориентиры. Высокое могучее дерево и далеко видный крест на маковке церкви. Которой теперь нет.
Я сложил книги в аккуратную стопочку и отнес их за занавеску. Поблагодарил библиотекаршу и спросил:
– Варвара Петровна, а вы не знаете, куда девалась церковь в Воронцове?
– Как не знать? – обрадовалась она. – Я ведь оттуда родом. Маленькая была – хорошо эту церковь помню. Красивая, белая, над всей округой возвышалась. А если со стороны озера глядеть на нее – будто облако плывет.
– И где же она?
– Так разобрали ее. На кирпичи. Один фундамент остался. И то потому, что не осилили.
– А когда ее построили, вы не помните? – на всякий случай спросил я. Вдруг эту церковь построили уже после войны двенадцатого года.
– Когда построили, конечно, не помню: меня тогда и в помине не было. Но знаю – в восемнадцатом веке. Старинная церковь была.
Я в этих веках все время путаюсь. И никак не могу понять: почему, к примеру, тыща семьсот пятидесятый год – это не семнадцатый (по логике цифр), а восемнадцатый век? И спросил:
– А поточнее нельзя?
– Год примерно тысяча семьсот пятидесятый.
Ну вот, я же говорил!
А Варвара Петровна, очень дотошная бабушка, не успокоилась, пока не разыскала в каком-то художественном альбоме фотографию этой церкви и показала ее мне.
Очень красивая была церковь. Простая такая, без особых архитектурных излишеств, но очень стройная и соразмерная. Казалось даже, что она не стоит на земле, а чуть заметно парит над ней.
Я постарался хорошенько запомнить ее вид, на всякий случай.
Попрощавшись с библиотекаршей, я помчался к Алешке, который в это время должен был дожидаться на причале нашего француза.
Но я немного опоздал, француз пришел гораздо раньше условленного часа, и они втроем (вместе с Лешкой и лодочником) отправились в очередной рейс на поиски заветного дуба. И щенок с ними.
Здесь, пока я их дожидался, меня нашла мама. Она держала за веревочку большой воздушный шар с нарисованным на нем полотняным цирком шапито. Шар рвался из ее рук в синее небо.
Мама показала мне три билета в цирк и сказала:
– Один из нас – сотый зритель. А каждый сотый зритель получает вместе с билетами в подарок вот такой замечательный шарик.
Глаза мамы светились от счастья. Будто она не шарик получила, а по крайней мере «Мерседес» выиграла.
– Давай его отпустим, – предложила она. – Смотри, как он рвется в полет.
– Лешку надо подождать. Ему обидно будет.
По маминым глазам я понял, что ее тронула моя чуткость. А дело было совсем не в ней. Какая-то идея закралась мне в голову, совершенно еще не ясная, но прочно связанная с этим шариком. Но я не стал разочаровывать маму. И даже добавил:
– Он ведь у нас еще маленький.
А этот «маленький» заварил такую крутую кашу!..
По озеру опять пролетел, воя сиреной и распугивая мирных рыбаков, «Белый орел». Наверное, сам дядя Федя Гусь мчался на нем по своим криминальным делам.
Вблизи острова он резко снизил ход – опали по бокам носа пенные буруны, и катер закачался на догнавших его собственных волнах. Из-за острова вынырнула наша моторка и стала борт о борт с катером. Я видел, как Федя Гусь, опять в своем белом костюме с золотыми пуговицами, чуть наклонился через борт и, пыхтя сигарным дымом, что-то спросил у Жюля. Жюль что-то ответил. Гусь махнул рукой, и катер помчался дальше.
Когда наша лодка, ведомая лодочником, подошла к причалу, Алешка закричал маме:
– У меня для тебя две большие радости!
– Что-то натворил, не иначе, – вздохнула мама.
Алешка первым выскочил из лодки и весело сообщил:
– Ма! Лодочник узнал, что тебе очень понравился щенок, и согласился его тебе подарить.
Мама ахнула и чуть не выпустила шарик: даже от Алешки она не ожидала такого коварства.
А щенок выскочил из лодки, подбежал к маме и, изо всех сил виляя хвостиком, взялся грызть ее босоножки. Он, наверное, думал, что доставляет этим маме огромную радость. Как только что Алешка.
Лодочник усмехался в бороду, а Лешка сказал:
– Я назвал его Жюль!
– О! Какой чести я удостоился, – поморщился Жюль, вылезая из лодки.
– Это не в вашу честь, – бестактно охладил его Алешка. – Это в честь другого Жюля. Который Верн.
– А это кто такой? – поинтересовался первый Жюль. Который не Верн. – Коллега вашего папы по Интерполу?
Ни фига себе эти иностранцы! Даже своих великих писателей не знают.
Наверное, это удивление Жюль прочел на наших лицах и заносчиво спросил:
– А вы что, всех своих писателей знаете?