— Да обычные там ставни. На щеколду закрытые, как в приличных домах. — Убийца широко зевнул. — Но зачем ей их открывать-то? Днем тоже можно свет зажечь, да и не надо ей, чтобы в окна любопытные заглядывали.
— Так вы же сами сказали, что здесь нет никого. Некому в окна заглядывать. Да и этот ваш случайный сосед, от лица которого вы звонить собрались. Он-то как увидел, что в доме непотребство? Как вообще узнал, что это жена Лаврецкого приехала? Может, за ставнями бомжи шуруют?
— А что, молодец. — Мужчина одобрительно посмотрел на Настю. — Не зря ты на одни пятерки учишься. Был бы из тебя толк, если бы не Феодосий Лаврецкий. Ставни правда надо открыть. Лаврецкий ни за что не будет по окнам поглядывать, не тот типаж, сразу в дом пойдет. Ты вот что, сиди спокойно. Я лампочку выверну, чтобы ты лишнего не удумала. Дверь запру. Заодно до ветру схожу, огляжусь, все ли вокруг тихо. Ну, и позвоню Лаврецкому. Помолись пока, если умеешь. И не дури. Только хуже будет.
Он щелкнул выключателем, и комната погрузилась в темноту.
Настя услышала, как скрипнула входная дверь, загремел замок, потом стук второй двери, ведущей, видимо, на крыльцо. Затем раздался шум, крики, мат, грохот. Настя зажмурилась и сидела, не открывая глаз, даже когда кто-то рванул ставни на окнах, комнату залил мягкий, уже вечерний свет, и тут же послышался топот шагов в коридоре, опять заскрипел дверной замок, распахнулась дверь.
— Настя!
— Доченька!
— Ну, слава богу, успели.
Настя наконец рискнула открыть глаза, увидела Дениса, маму и полковника Бунина, окруживших стул, на котором она сидела, и заплакала. Громко, отчаянно, навзрыд.
В комнате становилось все больше народу. Сквозь пелену слез Настя увидела Феодосия Лаврецкого, Соню, людей в форме и с автоматами. Это, получается, спасать ее приехал ОМОН? Два человека в черных масках втолкнули в комнату ее похитителя, на его заведенных за спину руках уже красовались наручники.
— Ну что, Хантер, — негромко сказал полковник Бунин и жестом показал, чтобы задержанного усадили на один из стоящих посредине комнаты стульев. — Давай знакомиться, что ли. Я, конечно, давно слышал, что у нас в городе живет первоклассный наемник, не гнушающийся никакими заказами, но уж никак не ведал, что возьму я тебя при попытке убийства близкого мне человека.
Убийца вскинул голову, попытался осклабиться, но улыбка у него вышла жалкая, хоть и злая.
«Ваша взяла. Черт с вами. Банкуйте», — в голове у Насти всплыла эта известная каждому россиянину фраза из фильма «Место встречи изменить нельзя».
Этот фильм очень любила мама, и Настя иногда смотрела вместе с ней, за компанию. Вот и вспомнилось. Мысль показалась настолько неуместной, что Настя вздрогнула. Какое кино, когда она чуть было не умерла на самом деле.
— Владимир Петрович! — Это воскликнула Соня, и ее голос, тонкий, совсем чужой, непохожий на обычно уверенную манеру говорить первоклассного преподавателя, которым, несомненно, была Софья Менделеева, содержал в себе так много, что Настя вздрогнула снова.
В нем были удивление, неверие, страх, понимание, ужас. И все эти эмоции, последовательно сменяя друг друга, уложились всего лишь в два коротких слова. Имя и отчество.
Убийца повернул голову, посмотрел Соне в лицо и снова жалко улыбнулся.
— Так вышло, Сонечка, — сказал он. — Ты уж не серчай. Но из-за тебя это все. Когда я узнал, что ты с ним, — он кивнул в сторону стоявшего, как каменное изваяние, Лаврецкого, — то не смог его убить. Представил, как ты убиваться будешь, и не смог. Решил, что лучше пусть его посадят. Ты поплачешь немного и успокоишься. Чего убиваться по мерзавцу и бабнику, который тебя обманывал, за твоей спиной шашни крутил, а потом человека жизни лишил.
— А Настя? — спросила Соня, и теперь в ее голосе было столько боли, что подскочила Инна и погладила ее по голове, чтобы успокоить. — Вы были готовы убить ни в чем не повинного человека? Вы были готовы навсегда лишить счастья Дениса? Вы думаете, он бы не убивался, если бы с ней что-то случилось?
— Денис — мужчина, — спокойно сказал Владимир Петрович. — Он бы пережил и забыл. Да и из вас двоих у меня всегда за тебя душа больше болела. Ты мне как дочка была. Не он. Понимаю, что не простишь. Но я прощения и не жду. У каждого своя работа. У меня такая. А с тобой я как лучше хотел.
— Не вышло, как лучше, — сквозь зубы сказала Соня.
— Погодите, вы его знаете, что ли? — уточнил внимательно слушающий Бунин. — Вы знакомы?
— Это наш сосед, Владимир Петрович, — пояснила Соня. — Мы на одной лестничной клетке живем. Практически всю мою жизнь. Он — бывший военный, сначала только в отпуск приезжал, потом на пенсию вышел и насовсем поселился. Когда родители умерли, он очень нам с Денисом помогал. И потом. Всегда с охоты добычу приносил. То утку, то перепела, то лося. — Она не выдержала и заплакала.
— Охотник, значит, — медленно сказал Бунин, — Хантер.
Соня вспомнила, как две недели назад встретила соседа на лестнице, он был с ружьем, но почему-то без добычи. Почему-то это показалось ей важным, и она рассказала об этом вслух, сама не зная зачем.
— Интересно, — улыбнулся Бунин. — Владимир Петрович, так ведь нет сейчас сезона-то. Зимний закрыт, весеннюю охоту не открыли пока. На кого вы, интересно знать, охотились-то, да еще так неудачно?
— Когда это было? — уточнил Феодосий.
— В позапрошлую субботу.
— Это и правда была неудачная охота. — Лаврецкий посмотрел на сникшего на стуле Хантера и захохотал. — Меня спас упавший на голову снег, ну и быстрая реакция тоже. Стрелявший был вынужден быстро убраться с того чердака. Получается, что на обратном пути Соня его и встретила. Чудны дела твои, Господи.
— Да как же так, — тихо проговорила Соня. — Это же не может быть. Владимир Петрович… Боже мой, как ужасно.
Теперь она тихо заплакала, и Феодосий подошел и обнял ее, отгородив от всего мира.
— Не плачь, — сказал он. — Все закончилось. Навсегда. Я тебе обещаю.
Эпилог
Денис сам вызвался приготовить торжественный обед, на который были приглашены все участники детективной истории, к счастью, благополучно закончившейся. Феодосий и Соня, Ольга Савельевна и Наташа, Денис и Настя, ее мама и полковник Бунин.
Для обеда Денис задумал салат с артишоками и грейпфрутом, ассорти стейков мачете, фланк, топ блейд с муссом из брокколи и на десерт семифредо с виски и орехами. У Сони от одних только наименований текли слюнки. Она даже не приближалась к кухне, где священнодействовал ее брат, зато Настя помогала ему вовсю, беспрекословно выполняя его поручения. Ее мама, наблюдавшая со стороны, только довольно улыбалась.
— Никогда не думала, что у Насти может проснуться интерес к кулинарии, — сказала она.
— Это потому, что нашелся человек, который разбирается в этом лучше вас, — поддела ее Соня.
Впрочем, необидно, потому что журналистка ей нравилась.
— Я много думала над вашими словами, что она состязается со мной, и признала, что вы, пожалуй, правы, а я слепа. Собственный успех значит в нашей жизни так много, что мы зачастую не обращаем внимания, как он сказывается на наших близких. Конечно, я всегда знала, что моему мужу непросто жить со мной. Но мне казалось, что, раз он прекрасно с этим справляется, значит, это и для моей дочери вовсе не является проблемой. Я ошибалась.
— Вы поговорили с Настей?
— Конечно. Она поверила, что является ценностью сама по себе, а не как моя дочь. И для этого ей вовсе не надо ничего никому доказывать. И знаете, я очень благодарна Денису, потому что он доказал ей, что ее можно любить. Любить и принимать такой, какая она есть. Талантливой, красивой, взбалмошной, закомплексованной, безрассудной и очень храброй девочкой.
— Вы не против их отношений?
— Конечно, нет. Я считаю, что мне очень повезло с будущим зятем. — Инна снова хитро улыбнулась, видя Сонино смущение.
Полковник Бунин слегка опаздывал, но, когда все расселись за столом, он появился в квартире, прошел на свое место, поднял бокал, привлекая к себе внимание.
— Я очень рад видеть вас всех. Дорогие мои друзья, — сказал он. — И у меня есть для вас важная информация, которая в первую очередь касается Софьи Михайловны Менделеевой.
Соня заинтересованно посмотрела на него. Все остальные замолчали, прервав беседу.
— Обнародовано завещание, которое перед своей смертью составил Борис Авенирович Галактионов. Свою квартиру, а также все имеющееся в ней имущество он оставил своей троюродной сестре, которую обязал стать опекуном его единственного сына Александра. Из наследной массы он исключил лишь одну вещь — прижизненное издание книги Уильяма Блейка. Эта книга была крайне дорога его научному руководителю, человеку, которого Галактионов уважал больше всех в жизни, — Леониду Федоровичу Свешникову. Получив книгу в дар от профессора, Галактионов трепетно хранил ее несколько десятилетий, не соглашаясь продать даже в самое тяжелое для себя время. Он знал, что за книгой охотится его давний недруг, соперник Николай Ровенский. И понимал, что, будучи уже пожилым и не очень здоровым человеком, он должен обезопасить раритет от чужих жадных рук.
— Вы знаете, куда он дел книгу? — живо спросила Соня.
— Не совсем. Я знаю, что за год до своей скоропостижной смерти Галактионов составил завещание, по которому книга должна была вернуться на родину, в Англию, и передана в дар тому университету, в котором ее когда-то подарили Свешникову. А душеприказчиком, который должен был выполнить его волю и вернуть книгу в Великобританию, он назначил вас, Соня.
— Что? — Соне показалось, что она ослышалась.
— Так написано в завещании. Галактионов сообщил, что в его квартире находится прижизненное издание Блейка, которое нужно в соответствии с его последней волей передать Софье Михайловне Менделеевой, чтобы она организовала процесс возвращения сборника. Не прибавить, не убавить.
— Конечно, я бы так и поступила! — воскликнула Соня. — Но я не знаю, где книга. Мне ее Борис Авенирович не передавал, я вам честное слово даю. И в квартире же ее нет, ее ни мы не видели, ни Ровенский не нашел, ни Арсений.